
Крутоярские письма
Часть первая. Стекло, дым и чужая радость
Август сорокового года. Мирослава Аркадьевна Корнеева стоит у окна своего кабинета на третьем этаже и глядит вниз, на заводскую проходную. Там гудит толпа. Смена закончилась. Люди торопятся домой, несут под мышками свёртки, авоськи, кто-то катит велосипед, кто-то просто идёт, низко опустив голову, будто тащит на плечах невидимый груз. И вот на всё это она смотрит и понимает, что устала. Не от работы. От себя.

В пальцах — длинный мундштук. Дым уходит в приоткрытую створку, растворяется над крышами. И ей на секунду кажется, что вместе с ним уходит тоска. Та самая, что поселилась в груди давно. Ещё до того, как она научилась называть её по имени.
— Домой бы пора, — говорит она себе. Тихо. — Да только кто ждёт?
Дома её ждёт отец. Аркадий Львович Корнев. Человек с тяжёлым взглядом и громким голосом. Из тех, кто привык, чтобы последнее слово оставалось за ним. Ждёт его жена Регина. Женщина, которая годилась Мирославе то ли в старшие сёстры, то ли в подруги. Но никак не в мать. Она всегда улыбается слишком широко. Всегда говорит слишком ласково. И всегда чуть отводит глаза, когда речь заходит о деньгах.
Мирослава знает: у неё есть всё. Квартира с высокими потолками. Шкаф, ломящийся от шуб. Бархатные коробочки с украшениями, которые отец когда-то отобрал у матери и спрятал в комод. Будто прятал улику. У неё есть личный водитель, отдельный кабинет, уважение в областном комитете и грамота за подписью самого начальства. Но за всем этим парадным фасадом — пустота. И её не заполнить ни шёлком, ни жемчугом, ни даже работой. Вот честно.
Она родилась, как любила повторять старая няня Арина Тихоновна, «с серебряной ложкой во рту». Отец был военным. В годы революции прилюдно отрёкся от прежней присяги и удивительным образом не только уцелел, но и сделал карьеру при новой власти. Мать, Эвелина Марковна, женщина дворянского воспитания, так и не смогла этого принять. В доме сначала шептались. Потом кричали. Потом наступила тишина. Длинная и страшная, как трещина в стене.
Однажды Эвелина Марковна ушла. Говорили, что она плакала, умоляла отдать ей дочь. Но Аркадий Львович был непреклонен. Он не позволил увезти Мирославу. Через два года пришло письмо из Лозанны. Эвелина Марковна скончалась. Тоска по родине и по дочери оказалась сильнее.
Мирославе тогда было десять. Она помнит, как читала письмо. Как буквы расплывались перед глазами. Как в груди поднималась горячая, злая ненависть к отцу. Ей казалось, что он один виноват во всём. В разлуке. В чужой холодной стране. В смерти матери. Она обвиняла его долго. Упрямо. По-детски жестоко.
Потом ненависть стала уставать. Отец умел говорить. Он объяснял, что жизнь без родины — это жизнь без корней. Что везде хорошо там, где нас нет. Что в чужом доме они были бы приживалами, чужими среди чужих. Он говорил, что время переменилось и надо уметь приспосабливаться, если хочешь выжить. И ещё он говорил, что виноват перед дочерью. И потому баловал её так, как только мог.
Аркадий Львович шагал по карьерной лестнице тяжело и уверенно. После военной службы в тридцать шестом ему нашли тёплое место в областном комитете. Мирослава окончила школу, поступила в институт, потом работала с отцом. В двадцать семь лет — три года назад — отец усадил её в директорское кресло мебельной фабрики.
Многие тогда усмехались. Мол, директорша из молодых да из отцовских рук. Но Мирослава удивила всех. Она была умна. Хватка — крепкая. Характер — деятельный. Первым делом она наладила питание на заводе. В столовой появились горячие обеды, и рабочие перестали жевать сухой хлеб в цехах. Потом открыла прачечную, расширила душевые, добилась чистоты в раздевалках. Она изменила систему наказаний и поощрений. И в прошлом году без всякой помощи отца получила грамоту и благодарность за вклад в развитие предприятия.
Она не знала нужды ни в деньгах, ни в еде, ни в одежде. Но она видела изнанку жизни. Когда впервые спустилась в цех и поняла, что за стенами её кабинета люди живут совсем иначе. С тех пор у неё появилась привычка. Не верить бумагам. А ходить самой. Смотреть. Слушать. Запоминать.
А ещё у неё был водитель. Игнат Матвеевич Суровцев. Молодой. Тридцати лет. Тёмные волосы легкими волнами ложатся на макушку. Карие глаза смотрят внимательно и чуть насмешливо. Он был высок, широк в плечах. И когда он открывал ей дверь машины, Мирослава каждый раз ловила себя на том, что поднимает голову выше, чем нужно. Вот так вот. Глупо.
Она влюбилась в него так, как влюбляются только в молодости. Внезапно. Глупо. Бесповоротно. Влюбилась в его голос. В его руки. В то, как он поправлял зеркальце. Как ждал её у проходной. Как говорил:
— Мирослава Аркадьевна, мы домой едем?
И она отвечала:
— Да, Игнат, едем. Пора уже.
Но дома её никто не ждал так, как ей хотелось бы. И потому она тянула время. То документы просматривала. То звонила в цеха. То просто стояла у окна с мундштуком и смотрела, как гаснет над заводом небо.
В институте за ней ухаживали кавалеры. Но едва узнавали, кто её отец, как начинали шарахаться. А те, что были посмелее, исчезали с горизонта после знакомства с Аркадием Львовичем. Он мечтал выдать единственную дочь удачно. А не за какого-нибудь голодранца, как он любил выражаться.
Был среди них Степан. Простой деревенский парень. Однажды осмелился проводить Мирославу до дома. Через неделю его осудили как врага народа. Мирослава никогда не спрашивала отца, виноват ли он. Но с тех пор смотрела на него иначе. Она любила его. И боялась. Боялась той спокойной силы, с которой он умел убирать с дороги неудобных людей.
И вот теперь, глядя на Игната, она понимает: она пропала. Но будущего у них нет. Отец никогда не позволит. Он найдёт способ избавиться от водителя. Как избавился от Степана.
— Мирослава Аркадьевна, мы домой едем? — раздаётся голос Игната.
Она вздрагивает. Тянется к пепельнице. Закрывает окно.
— Да, Игнат. Едем. Пора уже.
— Я жду вас внизу.
Она накидывает шубу, запирает кабинет на ключ и спускается. Игнат любезно открывает заднюю дверь. Она опускается в кожаный салон, пахнущий бензином и чуть-чуть одеколоном.
— Игнат, вы сегодня улыбаетесь, — замечает она. — Глаза горят. Случилось что-то хорошее?
— Радость у меня, Мирослава Аркадьевна. Праздник, можно сказать.
— Что за праздник?
— Моя Тая согласилась выйти за меня замуж.
Мирослава чувствует, как что-то острое и холодное кольнуло её под рёбрами. Она никогда не расспрашивала Игната о личной жизни. Не решалась. И он ни разу не говорил, есть ли у него кто-то на сердце.
— У вас есть девушка? Кто она?
— Из моей родной деревни Ольховки. Я с матерью прожил там до шестнадцати лет. Когда уезжал, Тае всего пять было. Малявка такая. А недавно встретил — и не узнал. Была конопатой девчушкой с косичками, а теперь настоящая красавица. Девятнадцать лет. Я был удивлён, когда понял, что это она. Вот так бывает.
— Вам тридцать лет, Игнат. Почему вы не женились раньше?
— Не знаю. Не было той самой. А как Таю увидел — так пропал.
Мирослава отворачивается к окну и до боли прикусывает губу, чтобы не заплакать.
— Мирослава Аркадьевна, можно вопрос?
— Задавайте.
— А почему вы до сих пор не замужем?
Она горько усмехается.
— По той же причине, что и у вас. Не нашла того самого.
— Понятно. Простите мою наглость, но вы ослепительно красивая женщина. Я верю, что вы встретите достойного человека.
— Наверное. Но мне в это слабо верится.
Ей хочется сказать ему: «Я хочу, чтобы ты был рядом со мной». Хочется признаться в любви. Но она прикусывает язык. Зачем? Отец никогда не позволит. Да и Игнат любит другую. Женится на ней. Всё.
Часть вторая. Свадьба, которой не должно было быть
Через месяц Игнат и Таисия расписались. Мирослава пришла в отдел записей, потому что Игнат сам её пригласил. Не догадываясь о буре, которая кипела в душе его начальницы.
Невеста была красивой. Юная. Свежая. Румяные щёки, русые волнистые волосы, голубые глаза на наивном лице. Мирослава понимала: Таисия не заслуживает ненависти. В чём виновата эта девушка? В том, что как заноза сидит в сердце Игната?
Она протянула коробочку с жемчужным ожерельем и поздравила молодых.
— Это мне? — невеста восхищённо смотрела на украшение. — Это правда мне?
— Да, это настоящий жемчуг.
— Но ведь это очень дорого! — смутилась Таисия.
— Он вам подойдёт. Давайте я помогу застегнуть.
Мирослава обошла невесту, надела ожерелье, щёлкнула золотой застёжкой.
— Прекрасно.
Отойдя на два шага, она повернулась к Игнату.
— А теперь прошу меня извинить. У меня сегодня совещание с мастерами цехов. Мне нужно на работу.
Игнат странно посмотрел на неё и молча кивнул. Мирослава вышла из отдела записей и, едва оказавшись на улице, бросилась в ближайший сквер. Она всё сделала правильно. Как начальница поздравила подчинённого. Пришла на роспись. Сделала подарок. Но больше не смогла вынести. Внутри сидела боль. И хотелось выть от отчаяния.
Она села на лавочку, обхватила себя руками и дала волю слезам. Больно. Очень больно. Так, что дышать невозможно. Прохожие подходили, спрашивали, всё ли с ней хорошо. И она находила в себе силы кивать, улыбаться, говорить, что всё в порядке. Всё в порядке. Конечно.
Дома она долго сидела в темноте. Хотела уволить водителя. С глаз долой, из сердца вон. Но рассудок взял верх. В чём виноват парень? В том, что она полюбила его безответно? А вдруг без него будет ещё хуже?
В понедельник Игнат заехал за ней и повёз на работу. Мирослава сделала вид, что читает документы. Она не могла сказать ни слова. В горле стоял ком.
Весь день она работала на износ. Носилась по цехам, созванивалась, проверяла столовую, смотрела, как мастера ведут смену. А вечером снова открыла окно. Снова достала мундштук.
— Мирослава Аркадьевна, не пора ли нам домой? — услышала она голос Игната.
— Домой? Да, пожалуй, пора. Поздно уже.
— Как прошло совещание в субботу?
— Совещание? Какое? — Она спохватилась. — Хорошо прошло.
Игнат сделал два шага вперёд и встал напротив так, что она почувствовала его дыхание.
— Не было никакого совещания. Я всё узнавал.
Мирослава молча опустила глаза.
— Вы скажете правду, или мне самому её озвучить?
— Какую правду, Игнат?
— Я всё вижу. Я видел ваш взгляд, полный боли. Впервые увидел его в тот день, когда сообщил о свадьбе. Я видел, как блестели слёзы у вас в глазах, когда мы ставили подписи. Я видел отчаяние, когда вы надевали ожерелье на шею моей жене и как старательно делали равнодушный вид. Я видел, как вы бежали в сторону сквера. Что с вами происходит?
Мирослава молчала. Язык не поворачивался признаться.
— Может, я предположу что-то нелепое, но… Вы влюблены в меня?
Она нашла в себе силы кивнуть. И вдруг почувствовала невероятное облегчение.
Игнат сел на стул у стены и взъерошил волосы. Мирослава чувствовала себя нашкодившей школьницей, стоявшей посреди кабинета.
Они молчали около минуты. Первым тишину нарушил он.
— Когда полгода назад вы взяли меня на работу, я не мог оторвать от вас взгляд. Смотрел, когда вы этого не видели. А как иначе? Вы же знаете, что глаз не оторвать. Молодая, высокая, стройная женщина. Длинные светлые волосы всегда уложены в элегантную причёску. А как вы одеваетесь? Как с картинки. Ваш голос заставлял меня замирать. Я каждое утро ждал своего часа, чтобы вновь вас увидеть. А как я полюбил длительные поездки по вашим директорским делам! А потом возненавидел их. Потому что понял: не по Сеньке шапка. Куда мне, вчерашнему деревенскому мальчишке, признаваться в любви настоящей королеве? Я боялся, что вы меня засмеёте или, хуже того, уволите. И тогда я не смог бы вас видеть. Я понимал: у нас не может быть будущего. Любовь к вам перерастала в страх. Я гнал мысли прочь. А потом Тая… Она ворвалась ураганом в мою жизнь. Я смог переключиться. И уже не так болезненно было вас видеть. Потом я заметил ваш взгляд. Вы смотрели на меня так же, как когда-то смотрел я. Но понимание, что у нас нет будущего, не уходило. Оттого и сделал Тае предложение. Вы не заметили, как дрожал мой голос, когда я говорил о свадьбе. Не заметили, потому что сами были в смятении.
— Игнат, и что же нам делать? — тихо спросила она.
— Забыть обо всём. Только забыть. Сегодня я в последний раз отвезу вас домой, а завтра увольняюсь.
— Ты должен отработать положенное.
— Это сделает за меня двоюродный брат. Надеюсь, вы не возражаете? Я жду вас внизу.
Они ехали домой молча. Мирослава знала: это последний раз, когда она его видит. Последний раз, когда может дотронуться, будто невзначай, до его плеча.
Выйдя из машины, она направилась к дому и обернулась. Игнат смотрел на неё. И в его глазах была тоска.
Часть третья. Чужие крылья, свои стены
Новым водителем у Мирославы стал Гордей. Угрюмый молчаливый мужчина лет тридцати пяти. От него она и узнала, что Игнат работает теперь водителем на хлебокомбинате «Заря». А Таисия учится в вечерней школе и готовится поступать в техникум.
Мирослава старалась выкинуть Игната из головы. Погружалась в работу. А потом на неё посыпались неприятности.
Умер Аркадий Львович. Тихо. Во сне. Его жена Регина собрала вещи, самое ценное, и уже через неделю после похорон уехала к своему любовнику. А потом те, кто годами боялся отца Мирославы, расправили крылья. На фабрику полетели комиссии. Проверяли всё. Отчётность. Расход материалов. Питание рабочих. Даже чистоту в душевых. Мирослава выстояла. Народ, работавший на фабрике, встал за неё. Помня прежнего директора и новую, которая не боялась спускаться в цеха.
Полгода её лихорадило. А потом отстали. Началась война. И всем стало не до молодого директора прибыльного предприятия. Фабрика перешла на пошив формы для солдат. Все знали, что такое выполнение плана. Мирослава трудилась день и ночь. Порой сама вставала к станку. Ходила по школам, собирала подростков для работы на фабрике, выдавала им дополнительные карточки на хлеб, которые ввели осенью сорок первого.
Тогда она всё меньше думала об Игнате. Узнать о нём было не от кого. Гордей ушёл на фронт в июле. Вместо него за рулём сидел бывший мастер швейного цеха Семён Ильич. Семидесятилетний старик с руками, которые помнили ещё довоенные машины.
Зимним днём, в феврале сорок третьего, в кабинет постучался сторож.
— Мирослава Аркадьевна, душа вы наша, там у проходной девица стоит с младенцем. Вас просит.
— Пропустите её.
— Так не положено посторонних пущать.
— Какой вред причинит фабрике женщина с ребёнком на руках?
— И то верно. Сейчас кликну.
Через пятнадцать минут в дверь постучались. Вошла молодая женщина с ребёнком. На ней было тонкое пальто не по погоде и резиновые сапоги. Мирослава посмотрела на неё и почувствовала беспокойство. Черты лица были знакомые.
— Здравствуйте, Мирослава Аркадьевна.
— Здравствуй, Тая. С трудом, но я тебя узнала.
— Да уж, не красавица уже. Потрепала меня жизнь.
— Ты по делу или как?
— Я пришла проситься на работу. Школу вечернюю окончила, поступила в техникум, но перевелась на заочное. Мне нужна работа, где я могла бы трудиться и не переживать за ребёнка. Я знаю, вы обустроили детскую комнату на фабрике.
— Верно, — кивнула Мирослава.
Она действительно отдала один кабинет под детскую. Переселила в свой главного инженера. Многие женщины со страхом шли на работу, оставляя детей дома. Ясли были переполнены. Тогда Мирослава уговорила бывшую работницу фабрики, давно уже пенсионерку, вернуться и присматривать за детьми, пока матери стоят у станков.
— Значит, на фабрику хочешь? Что ж, завтра можешь выходить.
— Спасибо, Мирослава Аркадьевна. Игнат всегда говорил, что вы хороший человек.
Таисия уже собиралась выйти, но Мирослава остановила её:
— А как Игнат поживает? Где он сейчас?
Глаза Таисии наполнились слезами.
— Не знаю. В августе уехал. Последний раз писал, что их забросили к Волжской переправе. Мне так страшно. От него уже четыре месяца нет вестей.
Мирослава содрогнулась. Она слышала о том, что творилось у Волги. Как горели берега и вода казалась красной.
— Но битва уже выиграна. Напишет скоро. Сама понимаешь, как сейчас почта работает.
Она успокаивала Таисию, а самой хотелось закричать. Она представила Игната в этом аду. И у неё похолодели руки.
Она встала и подошла к Таисии. Посмотрела на ребёнка, завернутого в тёплую шаль.
— Мальчик или девочка?
— Сын. Кириллом назвала.
— Сколько ему?
— Год и месяц. Он родился в январе прошлого года, когда Игнат уходил на фронт. Я уже была беременной. Я не пишу ему, как нам трудно с ребёнком. Ему там хуже.
— Как ты живёшь, Тая? — Мирослава опустила глаза на её шею и увидела ожерелье. — Ты носишь мой подарок?
— Ношу. Я не могу его дома оставить. После ухода Игната свекровь перевезла в нашу квартиру свою младшую дочь Аленку, а у той ещё двое детей. Настоящие сорванцы. Постоянно шарят у меня в шкафу и в комоде.
— Как со свекровью живёшь? Не обижает?
Таисия молча отвела глаза и прошептала:
— Для неё существуют только внуки, которых родила ей дочь. А мой Кирилл вроде как не родной.
Мирослава чувствовала к ней большую жалость. Пусть Таисия была женой того, кого она любила и не могла выбросить из головы. Но бросить её в такой трудной ситуации она не могла.
— Поехали со мной. Поехали.
Она усадила Таисию с сыном в машину и спросила:
— Где живёшь?
— На Липовой улице.
— Сейчас соберёшь необходимые вещи, и мы поедем ко мне.
— Это неудобно. Зачем мы вам?
— Как твой будущий начальник я не принимаю возражения. Показывай, куда ехать.
Через полтора часа Мирослава и Таисия с сыном на руках поднимались на третий этаж. В квартиру, где женщина уже два года жила одна.
— Зачем вы нас сюда привезли? — прижимая ребёнка к себе, спросила Таисия.
— Чтобы вы здесь жили, пока Игнат не вернётся. Идите с сыном искупайтесь, у нас есть горячая вода. Я дам тебе чистый халат и полотенце. Правда, поесть у меня нечего. Я ем в столовой на заводе. Но сейчас что-нибудь придумаю.
Пока Таисия и маленький Кирилл купались, Мирослава поставила варить гречку и обжарила лук.
— Вот, поужинайте. Чай сейчас заварю.
Утром Мирослава проснулась от шума в коридоре. Вспомнила, что вчера привела Таисию к себе.
— Тая, что вы делаете? — удивилась она, увидев женщину с тряпкой в руке.
— Полы мою. Простите, я вас разбудила?
— Ничего, всё равно пора вставать. Но зачем вы моете полы?
— Я привыкла с утра убираться. С деревни такая привычка.
— Мне неудобно.
— Это мне неудобно, что мы с Кириллом тут у вас. Позвольте хотя бы убираться. И простите, я поставила варить перловку, чтобы вечером поужинать. А то вы вон какая тощая, небось не едите по вечерам.
— Честно говоря, я так устаю, что вечером о еде не думаю.
Мирослава посмотрела на часы.
— Через полчаса уже надо выходить. Тая, пойдёмте со мной. Я дам вам кое-что из вещей.
Она дала Таисии тёплое платье, чулки и старые сапоги, которые хранились на дне шкафа. Затем достала из чулана добротное пальто и белую шаль.
— Наденьте. Не в резиновых же сапогах идти по сугробам.
Таисия посмотрела на вещи и заплакала.
— Вы чего? Почему вы плачете? Я же от всего сердца. Я не хотела вас обидеть.
— Мирослава Аркадьевна, вы такой добрый человек. Я не знаю, как вас отблагодарить.
— Работайте хорошо. Это и будет благодарность, — улыбнулась Мирослава.
С той поры они жили вместе. Не было у Мирославы ненависти к той, на которой женился Игнат. Таисия не уводила его. Она вообще ничего не знала о той любви. Была жалость. Мирослава никогда не забудет тот день, когда Таисия пришла к ней с видом брошенного котёнка, ищущего защиту. А ещё было уважение к этой молодой, но уже такой сильной женщине. Таисия работала на износ. Не плача и не жалуясь. Иной раз подгоняя тех, кто опускал руки. Она знала, во благо чего трудится. Там, на фронте, может быть, её муж и другие солдаты нуждаются в тёплой форме, сидя в холодных окопах.
Они уезжали на работу рано, возвращались поздно. Но всегда вместе. Поочерёдно держа на руках подрастающего Кирилла. А писем от Игната всё не было и не было.
Часть четвёртая. Извещение
Осенью сорок третьего к проходной фабрики пришла мать Игната и вручила Таисии извещение. Только сейчас пришло. Хотя Игнат погиб у Волги в декабре прошлого года.
Мирослава и Таисия плакали, обнявшись. Обе потеряли свою любовь. Только Мирослава могла оплакивать лишь молча. Держа боль в себе. И всё больше она уделяла внимания Кириллу. Поразительно похожему на отца.
Они продолжали жить вместе. Стали неразлучными подругами. Но боль никуда не уходила. Много раз Мирослава порывалась рассказать Таисии о своих чувствах к уже погибшему Игнату. Но не решалась. Боялась сказать правду. А про себя усмехалась. Насколько же она слаба перед чувствами. Она, сильная и деловая женщина, сумевшая отстоять целую фабрику, когда на неё налетели нахлебники, как коршуны. Она, которая месяц за месяцем вместе с другими работниками перевыполняла план. Та, которую ставили в пример на всех областных заседаниях. А здесь оказалась слабой и трусливой.
Весной сорок четвёртого Таисия простудилась на заводском дворе. Казалось бы, обычная простуда. Но война, голод, усталость сделали своё дело. Воспаление лёгких унесло её за неделю. Мирослава осталась с Кириллом на руках.
Она не могла позволить мальчику расти в детском доме. Он сын Игната. И это значило для неё слишком много.
— Клавдия, как твоя жизнь? — спросила она, зайдя в кабинет, где сидела её одноклассница Клавдия Семёновна. Та работала в отделе опеки.
— Привет, Мирослава! Давно не виделись. Как там моя Лида?
— Всё хорошо, работает. — Два года назад Мирослава взяла на фабрику племянницу Клавдии, едва той исполнилось шестнадцать.
— Ну добро, пусть работает. Честно говоря, удивлена тебя здесь увидеть.
— Я по делу, Клавдия. История тут вышла одна. — Мирослава рассказала про Таисию. Про то, как приютила её с сыном. Как та умерла.
— Я тебя не узнаю. Чего это ты благодетельницей заделалась? Раньше тебе чужие беды неинтересны были.
— Времена меняются, и я меняюсь. Знаешь, с тех пор как стала директором, по-другому на жизнь смотрю. Совсем по-другому. Отец меня всегда оберегал от этого. Но когда я увидела, как и чем живут работники, то поняла: вот она, изнанка беззаботной жизни. А Таисия — это совсем другое. Она не чужая.
— А кто она? Дальняя родственница?
— Нет, — покачала головой Мирослава. — Она жена моего любимого.
— Чего? — Клавдия чуть не поперхнулась чаем. — Мирослава, ты чего городишь?
— Так вышло. Мой любимый, с которым мы не могли быть вместе, женился на этой девушке.
— А как ты вообще на такое пошла?
— Она хорошая, правда. И она ничего не знала. — Мирослава вытерла слезу. — И как ты понимаешь, я не могу Кирилла в детский дом отправить.
— Да уж, там не сахар. — Клавдия хлебнула из чашки. — Нет, ты всегда была с причудой, но чтобы так… Ты сумасшедшая!
— Так ты поможешь?
— Завтра приходи за документом. Будет тебе усыновление.
Часть пятая. Возвращение
Война закончилась. День Победы Мирослава и Кирилл встретили на заводе. Люди в цеху обнимались, радовались. Из актового зала мастер притащил гармонь