
В общем, вот. Хочу пересказать одну историю — про женщину, которую в наших краях знали все. И да, это будет длинно. Но вы потерпите. Потому что история, на самом деле, стоит того.

1902. Прииртышье, заимка Сосновый Лог
В Сосновом Логу тогда жили небогато. Но стойко. Дома ставили из крепкой лиственницы, крыши крыли дранкой, окна украшали резными наличниками — будто хотели сказать всей округе: мы не князья, но и не нищие. Зимой тут стояли такие морозы, что птицы падали на лету. А летом кедрачи дышали смолой и мёдом. Вот в этом краю и родилась девочка, которой потом суждено было стать не просто женой, матерью и хозяйкой. А человеком, о котором ещё долго рассказывали в трёх соседних волостях.
Савелий Прокопьевич Голубев, мастер по дереву, человек прямой и вспыльчивый, в тот год ждал первенца с тревогой. Тревогу он, как мог, скрывал за ворчанием.
— Аграфена, ты бы села, — говорил он жене. — Ходишь по двору, как ветер по пашне. Не ровен час…
— Не каркай, Савелий, — отвечала Аграфена, вытирая руки о передник. — Баба не мешок, чтобы её на лавке беречь. Дитя само знает, когда ему на свет проситься.
Роды принимала бабка Василиса. Повитуха известная на весь край. Она и в город выезжала, и в дальние заимки, и к богатым, и к бедным. Её руки помнили сотни младенцев. Когда новорождённую положили ей на ладони, бабка Василиса только головой покачала.
— Ну и богатырь, — сказала она. — Крупная девочка. Тяжёленькая. Такая не пропадёт. Только имя ей нужно не нежное, а с опорой.
— Устинья, — тихо произнесла Аграфена. — В честь моей матери.
Савелий вошёл в горницу, глянул на дочь и неожиданно для самого себя улыбнулся. Девочка лежала, сжав кулачки, с рыжеватым пушком на голове. И смотрела на мир сердито, будто уже понимала: здесь всё придётся брать трудом.
— Ну, Устинья Савельевна, — сказал он. — Здравствуй. Будем знакомы.
С той поры в доме Голубевых прибавилось голоса. Устинья росла не по дням, а по часам. В три года она уже таскала за отцом стружку. В пять — подносила матери ухват. А в семь — сама управлялась с курами так, что ни одна не смела выйти со двора без её ведома.
— Устя, ты бы с ребятами шла, — говорила соседка тётка Пелагея. — Что ты всё при хозяйстве?
— А кто хозяйству поможет? — серьёзно отвечала девочка. — Куры без меня глупые. Петух дерётся. Свинья в огород лезет. Я порядок держу.
Соседка смеялась и уходила, качая головой. В Сосновом Логу уже тогда начали поговаривать, что Голубева дочка не по годам крепка и умом, и телом. И правда. Устинья была выше сверстников на полголовы. В плечах шире. А глаза — огромные, зелёные, с тёмными ресницами — смотрели так внимательно, что иной взрослый отводил взгляд.
В заимке жил тогда ссыльный учитель Ермолай Ипатович. Человек тихий, с худыми плечами и большими очками. Он учил детей читать по Псалтыри и арифметике по счётам. Другие ребятишки убегали с уроков на речку. А Устинья приходила первой и уходила последней.
— Зачем тебе, девочка, грамота? — спрашивал он. — В деревне и без неё проживёшь.
— А если человеку плохо станет, а я помочь смогу? — отвечала Устя. — Если письмо написать надо? Если счёт в лавке проверить? Мало ли.
Ермолай Ипатович снимал очки, протирал их платком и смотрел на неё с удивлением.
— Ты, Устинья, не в этот край родилась, — говорил он. — Тебе бы в город.
— Так город далеко, — вздыхала девочка.
— Далеко, — соглашался учитель. — Но дорога всегда начинается с первого шага.
Бабка Василиса, та самая повитуха, часто забирала Устю к себе. В её избе пахло травами, воском и хлебом. На полках стояли банки с сушёными корнями. В углу висела икона. А под ней лежала толстая тетрадь в кожаной обложке.
— Что это, бабушка? — спрашивала Устя.
— Записки мои, — отвечала Василиса. — Кому от чего помощь. Только не всякому это знание даётся. Его не вызубришь, его сердцем слушать надо.
— А меня научишь?
— Тебя? — Бабка Василиса щурилась. — Тебя, пожалуй, и учить не надо. Ты сама всё выспрашиваешь. Только запомни, Устя: лекарь — не тот, кто громче всех кричит. А тот, кто в самый тихий час рядом сядет и не уйдёт.
Эти слова Устинья запомнила на всю жизнь. Позже, когда вокруг будет холодно, страшно и голодно, она будет вспоминать сухие бабушкины руки и её тихий голос.
1919. Дорога в Верхнереченск
Шли годы. Сосновый Лог пережил смуту, переделы, новые порядки. Кто-то уезжал. Кто-то возвращался. Кто-то боялся выглянуть за ворота. Савелий постарел. Аграфена поседела. А Устинья выросла в девушку такой стати, что на неё оглядывались даже старики.
В свои семнадцать она была рослой, крепкой, с тонкой талией и сильными плечами. Рыжевато-золотистые волосы она заплетала в тяжёлую косу, и та лежала ниже пояса, как спелая рожь. На белой коже ярко горели зелёные глаза. В ней не было ни жеманства, ни желания нравиться. Но вокруг неё само собой становилось теплее.
— Устя, — говорила мать, — ты бы платок понаряднее повязала. Парни на тебя смотрят.
— Пусть смотрят, — отвечала дочь. — Мне не в платке жить.
— Ох, доченька… — вздыхала Аграфена. — Кому такая жена достанется? Ты ж не девка, а богатырь.
— Мама, — смеялась Устинья, — богатырю и работа легче. А если муж испугается, значит, не мой муж.
В тот год в Сосновый Лог пришла бумага. В городе Верхнереченске открывалась школа подготовки сельских фельдшеров. Устинья прочитала объявление, приклеенное к стене сельсовета, и три дня ходила сама не своя.
— Куда ты, дочь? — всплеснула руками Аграфена, когда Устя сказала о своём решении. — Здесь твой дом. Здесь мать с отцом. Кто тебе в городе поможет?
— Справлюсь, — твёрдо сказала Устинья. — Я уже письмо отправила. Мне ответили, что для учениц из деревень есть место в общежитии.
Савелий сидел за столом, сжимая ложку. Он не хотел отпускать дочь. Но он слишком хорошо её знал. Если Устинья что решила — её не свернёшь.
— А где жить будешь? — спросил он, не поднимая глаз.
— При школе. Там комнаты для учениц.
— А кормить тебя кто будет?
— Отец, — Устинья улыбнулась, — я же не пропаду. Ты меня знаешь.
Савелий знал. Ох, как знал. Он поднял глаза и посмотрел на дочь. Перед ним сидела не испуганная девчонка. А человек, который всё уже просчитал.
— Значит, поедешь? — спросил он.
— Поеду.
Аграфена заплакала. Савелий встал, подошёл к дочери, положил тяжёлую ладонь ей на плечо.
— Благословляю, — сказал он. — Только помни: где бы ты ни была, ты — Голубева. А Голубевы не сдаются.
— Не сдамся, — тихо ответила Устинья.
На следующее утро отец запряг лошадь, погрузил в телегу мешок с крупой, окорок, банку мёда и узел с одеждой. Аграфена сунула дочери в руки маленький образок и заплакала пуще прежнего.
— Пиши, — сказала она. — Хоть строчку. Хоть два слова.
— Буду писать, — пообещала Устинья.
Дорога до Верхнереченска заняла два дня. Устинья впервые видела город. Каменные дома, вывески, трамвай, высокие окна — всё было чужое и шумное. Но она не робела. Она смотрела на город так, как смотрят на большую реку: знаю, что глубокая, но переплыву.
Директор школы, сухой человек с седыми усами, оглядел её с головы до ног.
— Голубева? — спросил он. — Та самая, что из Соснового Лога?
— Та самая.
— Крупная, — сказал он без всякой насмешки. — Для фельдшера в деревне это даже хорошо. Больного поднять сможешь. А учиться любишь?
— Люблю.
— Ну, тогда посмотрим.
1922. Верхнереченск, школа и городская жизнь
Устинья поселилась в комнате на четыре девушки. Соседки поначалу приняли её настороженно. Одна, бойкая Зоя, шепнула другой, худенькой Тамаре:
— Смотри, какая прибыла. Наверное, из деревни. Её если на кухню пустить, она всё съест.
— Да и ладно, — ответила Тамара. — Зато, может, защитит.
Устинья сделала вид, что не слышала. Она разложила вещи, достала отцовские припасы и сказала просто:
— Девчонки, у меня мясо, крупа, мёд. Давайте вместе готовить. Одна я столько не съем.
Через неделю они уже были подругами. Устинья училась жадно, всё записывала в толстую тетрадь, которую купила на базаре. Она бегала в госпиталь, помогала санитаркам, перевязывала, слушала врачей. Её сильные руки не боялись ни гноя, ни крови, ни чужих слёз.
— Ты бы, Голубева, не на фельдшера шла, а на доктора, — говорил старый хирург Илья Матвеевич. — У тебя голова светлая.
— До доктора мне далеко, — смеялась Устинья. — Мне бы в деревню вернуться, людей лечить.
— В деревню? — удивлялся хирург. — Молодая, сильная, умная — и в деревню?
— А кто в деревне лечить будет? — серьёзно спрашивала она. — Там же люди.
По вечерам девушки ходили на танцы в клуб. Устинья не любила стоять в стороне. Она танцевала так, что вокруг неё само собой образовывалось кольцо. Парни смотрели на неё, но подойти решались не все.
— Устя, — смеялась Зоя, — ты если кого обнимешь, так тот до конца жизни запомнит.
— Если обниму, значит, люблю, — отвечала Устинья. — А если люблю, так это серьёзно.
Так и жила она: учёба, госпиталь, танцы, подруги. Поклонников было много, но сердце молчало. Все подружки уже ходили парами, а Устинья всё одна. Она не страдала от этого. Ей было некогда.
Но на последнем курсе она встретила Платона Мещерякова.
Он учился на инженера. Был высок, худощав, с внимательными серыми глазами и привычкой смотреть на человека чуть исподлобья. Увидев Устинью на танцах, он сначала просто остановился. Потом подошёл.
— Вы позволите? — спросил он.
— Если умеете танцевать, — ответила она.
— Не умею, — признался он. — Но очень хочу научиться.
Устинья засмеялась. С того вечера они стали встречаться. Платон был умён, спокоен, не суетлив. Он умел слушать. Ему было интересно всё: как она учится, как лечит, как жила в деревне. Устинья рассказывала ему о бабке Василисе, о травах, о том, как принимать роды в бане при свечке.
— Ты необыкновенная, — сказал однажды Платон. — Я думал, деревенские девушки… ну, не такие.
— Какие? — спросила Устинья.
— Не знаю. Молчаливые.
— Молчаливые — это те, кто слушает, а не те, кто не умеет говорить, — ответила она.
Платон потерял голову. Он водил её в театр, покупал ей мороженое и конфеты. Устинья смеялась, ела всё с удовольствием и не думала о том, что будет дальше. Она была молода, сильна и счастлива.
Знакомство с домом Мещеряковых
Однажды Платон пригласил её к себе. Устинья надела лучшее платье, заплела косу, взяла с собой банку кедрового мёда — отцовский гостинец. Она волновалась. Но не показывала виду.
Дом Мещеряковых стоял на тихой улице. Двухэтажный, с резными воротами, с палисадником, в котором росли сирень и жасмин. Встретила её мать Платона — Любовь Аркадьевна. Женщина красивая, статная, в тёмном платье с брошью. Она улыбнулась и провела гостью в столовую.
На столе стояли четыре тарелки с супом. В двух плавали куски мяса. В двух — только овощи. Устинья была голодна после работы и села на место, где была тарелка с мясом.
— Устинья, милая, это Платону, — ласково сказала Любовь Аркадьевна и проворно переставила тарелку сыну.
Устинья потянулась к другой тарелке с мясом.
— А это Илье Матвеевичу, — так же ласково произнесла хозяйка и забрала тарелку. — Ты же видишь, тут мясо. Женщинам оно ни к чему.
Устинья замерла. Она не понимала, шутят ли с ней или говорят всерьёз. В Сосновом Логу не было богатства, но мясо ели все. Отец всегда говорил: «Кто работает, тот и ест». А тут — женщинам ни к чему?
— Как это ни к чему? — спросила она. — Я тоже работаю. Я весь день на ногах.
Любовь Аркадьевна поджала губы. Такого ответа она не ожидала.
— Думаешь, Платону понравится, что его невеста так рассуждает? — спросила она.
В этот момент в комнату вошёл Платон.
— Что мне может не понравиться? — спросил он.
Любовь Аркадьевна замолчала. Устинья посмотрела на неё, потом на Платона и улыбнулась.
— Мы тут немного поспорили, — сказала она. — Твоя мама считает, что женщинам мясо не положено.
Платон пожал плечами.
— Ну, конечно, мясо — мужчинам, — сказал он. — Какому мужу понравится, если жена лучше него ест?
Устинья почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Она не знала, что сказать. За несколько месяцев знакомства они говорили о книгах, о медицине, о будущем. Но о мясе — никогда.
Она не стала спорить. Похлебала пустой суп, выпила чаю, к варенью не притронулась. Любовь Аркадьевна предложила ей джем, но в блюдце было так мало, что Устинья сделала вид, будто попробовала.
Домой она шла молча. Платон держал её под руку и говорил о чём-то своём. Устинья слушала и думала: «Не на ту напали. Я не буду голодать за чужой счёт».
1923. Свадьба
Свадьбу играли в Сосновом Логу. Савелий настоял:
— У нас свадьба будет такая, чтобы весь край помнил. Пусть родня жениха приезжает. Мы не богачи, но гостей принять умеем.
Аграфена пекла пироги, варила холодец, жарила гусей. Бабка Василиса, которая уже совсем ослабела, пришла с палочкой и села на почётное место. Устинья надела красивое платье, которое ей сшила мать, и была счастлива. Она радовалась не только за себя, но и за отца. Пусть городские родственники увидят, как в деревне умеют встречать людей.
Любовь Аркадьевна приехала с мужем Ильёй Матвеевичем. Она вежливо улыбалась, хвалила пироги. Но Устинья заметила, как она морщится, когда видит, как невестка кладёт себе большой кусок мяса.
— Устинья, — тихо сказала Любовь Аркадьевна, — не ешь так много. Неудобно перед гостями.
— Мне удобно, — так же тихо ответила Устинья. — Я у себя дома.
После свадьбы молодые поселились в доме Мещеряковых. Устинья сразу поняла: здесь свои порядки. Любовь Аркадьевна встала рано, накрыла на стол и начала наставлять невестку.
— Лучший кусок — мужу, — говорила она. — Пожирнее — Платону и Илье Матвеевичу. Попостнее — себе. Мясо — только мужчинам. Если отец твой приедет, то и ему тоже.
Устинья слушала и чувствовала, как в ней закипает возмущение. Она работала в госпитале не меньше Платона. Она вставала раньше всех, ложилась позже. И ей нужно было есть.
Она написала родителям. Через неделю Савелий прислал с оказией окорок, вяленое мясо, сыр и банку мёда. Зимой привёз мороженых гусей и уток.
— Не могу позволить, чтобы моя дочь в городе с голоду пухла, — сказал он.
Но даже обилие припасов не изменило Любовь Аркадьевну. Она продолжала считать, что женщина должна довольствоваться малым. И самое неприятное — Платон и его отец полностью поддерживали её.
— Так заведено, — говорил Илья Матвеевич. — Женщина — хранительница очага. Ей не нужно объедаться.
— А кто сказал, что я объедаюсь? — спросила Устинья. — Я ем столько, сколько нужно для работы.
— Устя, — вздыхал Платон, — ну зачем ты споришь? Это же мелочи.
— Мелочи? — Устинья смотрела на него в упор. — Если это мелочи, почему ты не уступишь мне свой кусок?
Платон молчал.
Тогда Устинья решила взять всё в свои руки. Она встала к плите. В доме была дровяная печь, не такая большая, как в деревне, но готовить можно было. И оказалось, что у Устиньи руки не только сильные, но и ловкие. Она варила щи, жарила мясо, пекла пироги. Запах стоял такой, что соседи начинали заглядывать во двор.
— Хорошо готовишь, — признала однажды Любовь Аркадьевна. — Но куда ты себе такой кусок кладёшь? Будто в ресторане.
— Я женщина, — ответила Устинья. — И мне нужно мясо. Я работаю не меньше мужика.
Она отправила в рот кусок жареной свинины и с наслаждением прожевала. Платон хотел было что-то сказать, но встретил её взгляд и вжался в табурет.
После этого разговоры о мясе ещё велись, но уже без прежнего напора. Любовь Аркадьевна поняла: невестку не переупрямить. А кроме хорошего аппетита, упрекнуть Устинью было не в чем. Она работала, лечила свекровь и свекра, ставила уколы, делала компрессы. Она была ласковой женой и заботливой хозяйкой.
1925. Двойня
Через год после свадьбы Устинья родила двойню — двух мальчиков, Гришу и Прохора. Роды были тяжёлые. Но она справилась. Бабка Василиса, которая специально приехала из Соснового Лога, принимала их и потом долго качала головой.
— Ну, Устя, — говорила она, — богатырей родила. В тебя.
Любовь Аркадьевна сначала растерялась. Два внука сразу — это радость, но и забота. Она боялась, что невестка не справится. Но Устинья справлялась со всем: и с детьми, и с работой, и с домом. Она успевала везде.
— Как ты всё успеваешь? — удивлялась Тамара, которая иногда заходила в гости.
— А я не успеваю, — смеялась Устинья. — Я просто делаю. Одно за другим. А если сильно устаю, вспоминаю бабушку Василису. Она говорила: «Кто в тихий час рядом сядет и не уйдёт, тот и есть лекарь». Вот я и не ухожу.
Шли годы. Мальчики росли крепкими и шустрыми. Они обожали мать и побаивались её строгого взгляда. Устинья работала в госпитале, потом перешла в амбулаторию. Она лечила всех: и городских, и деревенских, которые приезжали в Верхнереченск за помощью.
Однажды к ней привели женщину из дальней заимки. Та была при смерти, и городские врачи уже отказались. Устинья посмотрела на неё, вспомнила бабушкины травы, приготовила отвар, стала выхаживать. Через неделю женщина открыла глаза.
— Ты меня с того света вытащила, — прошептала она.
— Не я, — ответила Устинья. — Ты сама захотела жить. А я только помогла.
С тех пор о ней пошла молва. Говорили: есть в Верхнереченске фельдшер, к которому можно прийти в любой час. Она не откажет.
1941. Разлука
В июне 1941 года Грише и Прохору исполнилось по шестнадцать. Они были рослыми, крепкими, с отцовской худощавостью и материнским упрямством. Учились хорошо. Но больше любили мастерскую и лес. Гриша мечтал стать инженером, как отец. Прохор — врачом, как мать.
В тот год в город пришла беда. Она не называлась вслух. Но её чувствовали все. Мужчины уезжали. Женщины оставались. Платон получил повестку.
— Я поеду, — сказал он Устинье. — Ты знаешь.
— Знаю, — ответила она. — Только помни: я тебя жду. И мальчики ждут.
— Устя, — Платон обнял её, — ты самая сильная женщина, которую я знаю. Я вернусь.
— Вернёшься, — сказала она. — А куда ты денешься?
Она проводила его на вокзал. Поезд ушёл. А Устинья стояла на перроне, пока не замёрзла. Потом вытерла лицо и пошла домой. У неё были сыновья, свекровь, свекор и работа.
Вскоре ушли и Гриша с Прохором. Они рвались на фронт, но их не брали по возрасту. Они помогали в госпитале, носили раненых, работали в мастерской.
— Мама, — говорил Гриша, — мы скоро пойдём. Нам уже почти семнадцать.
— Пойдёте, — отвечала Устинья. — Только сначала научитесь людей спасать. На войне не только стреляют. Там и лечат.
Прохор обнимал её и шептал:
— Мы вернёмся, мама. Все вернёмся.
А вскоре пришла беда в дом. Из-за несчастного случая на работе не стало Ильи Матвеевича. Любовь Аркадьевна не выдержала. Она чахла день за днём, перестала есть, перестала говорить. Устинья делала всё, что могла. Но не смогла её спасти. Через месяц Любовь Аркадьевны не стало.
— Она ушла за ним, — сказала Устинья. — Сорок лет вместе. Разве можно иначе?
Она осталась одна с двумя невестками. Гриша и Прохор успели жениться до ухода. Гришина жена, Люба, была тихой, светловолосой, с глазами цвета неба. Прохор выбрал Таисию — девушку бойкую, с косой и звонким смехом. Обе были детдомовскими, без родни.
Устинья приняла их как дочерей. Она поила их чаем, угощала, чем могла, хотя продукты становились всё скуднее. Любовь Аркадьевна ворчала:
— Зачем ты им мясо отдаёшь? Продуктов нет, а ты кулебяки стряпаешь.
— Мои сыновья воспитаны в уважении к женщинам, — отвечала Устинья. — А если кто из них посмеет жену куском попрекнуть, я сама его оттаскаю.
— Ох, Устя… — качала головой свекровь.
— А что такого? — удивлялась Устинья. — Я и невесткам накажу, чтобы в обиду себя не давали. Женщине силы нужны. Иначе как она детей выносит, родит, выкормит?
Любовь Аркадьевна молчала. Она уже поняла, что невестку не переспорить. И за эти годы она полюбила её. Полюбила за силу, за прямоту, за то, что Устинья никогда не отступала.
1943. Две свадьбы и дорога в Сосновый Лог
В сорок третьем Гришу и Прохора призвали. За день до отъезда сыграли две свадьбы. Гриша женился на Любе, Прохор — на Таисии. Устинья держалась изо всех сил. Она не хотела показывать сыновьям, как ей тяжело.
— Мама, — сказал Гриша, — мы вернёмся.
— Вернётесь, — ответила она. — Я вас дождусь.
На следующий день после их ухода пришла беда. Илья Матвеевич погиб на заводе. Любовь Аркадьевна не выдержала. Она угасла за месяц. Устинья осталась одна с двумя невестками в опустевшем доме.
В городе стало совсем трудно. Продукты выдавали по карточкам, но и по карточкам не всегда было что получить. Люба однажды сказала:
— Мама, я, кажется, жду ребёнка.
Устинья посмотрела на неё и поняла: нужно что-то менять. Она долго думала, а потом собрала невесток и сказала:
— Поедем в Сосновый Лог. Там мать одна. Хозяйство хоть и меньше стало, но всё же. Может, прокормимся.
— В деревню? — ахнула Таисия. — Но мы же городские.
— А я деревенская, — сказала Устинья. — И вы теперь тоже. Выживем — вернётесь. Не выживем — что толку от города?
Люба и Таисия согласились. Голод оказался сильнее привычек. Они собрали вещи и поехали.
В Сосновом Логу их встретила Аграфена. Она постарела, ссутулилась, но глаза были прежние. Савелий уже не вставал с постели. Он посмотрел на дочь, на её невесток и тихо сказал:
— Молодец, Устя. Не бросила.
Через месяц Савелия не стало. Аграфена осталась с дочерью и двумя невестками. Хозяйство было небольшое: куры, одна свинья, огород. Но Устинья взялась за всё.
В деревне нашлась работа: в сельской больнице нужен был фельдшер. Устинья ходила к больным, принимала роды, лечила простуду, ушибы, раны. Она не отказывала никому. А вечерами работала в огороде, доила корову, кормила кур.
Люба была беременна, и Устинья не пускала её в огород.
— Отдыхай, — говорила она. — Тебе сейчас нельзя тяжело.
— Мама, я могу, — протестовала Люба.
— Можешь, — соглашалась Устинья. — Но не нужно.
Таисия тоже помогала, чем могла. Она была шустрой, быстрой, но худенькой. Устинья жалела и её.
— Ты как тростиночка, — говорила она. — Дунешь — сломае