Cinema company

Лучшие фильмы, сериалы и реальные истории в одном месте

Бросила младенческую дочь в лесу, семь лет таскала камень на душе, пришла тонуть — а её вытащил охотник, который уже воспитал этого ребенка

Бросила младенческую дочь в лесу, семь лет таскала камень на душе, пришла тонуть — а её вытащил охотник, который уже воспитал этого ребенка

 

Часть первая. Долгий луг
Аглая шагала с поля, когда солнце уже мягко склонялось к Сизому Бору. Трава на Долгом лугу пахла так сильно, что кружилась голова. Девица шла босиком. В руке — берестяной пестерь с остатками хлеба и узелком, где лежали рукавички младшей сестры. За спиной оставались сжатые полосы ржи, голоса матери и старшей сестры Устиньи. А впереди — тропинка к Малым Ольшанам. К дому, где отец, Кондрат Ильич, мог молчать весь вечер. А мог и взорваться так, что лучше бы уж молчал.
Аглая была старшей из тех, кого отец называл «бабьим недородом». Мать, Агафья, давно сумела ходить тише воды. Устинья — прятать глаза. Младшая Люба — забиваться в угол с куклой из тряпок. Только Аглая иногда ещё позволяла себе смотреть прямо. За это ей чаще других доставалось.

 

В тот вечер она спешила. Дома ждали свиньи, куры, старая корова Зорька и малышка Люба. Её надо было умыть, покормить и уложить, пока отец не вернулся из кабака. Аглая уже почти прошла Ситный ручей, что вился между лесом и лугом, когда услышала за спиной шаги.
— Подожди, красавица. Тяжело ведь. Дай помогу.
Голос был нежный. Почти ласковый. Аглая обернулась. Перед ней стоял парень в чистой рубахе. Лицо круглое и добродушное, как у телёнка. Ясные глаза. Улыбка, от которой в другое время не защемило бы сердце. Она где-то видела его. Может, на ярмарке в Заозерье. Может, на покосе. Он не выглядел опасным. И именно это оказалось страшнее всего.
— Сама донесу. Не тяжёлый, — сказала Аглая и сделала шаг в сторону.
— Ишь какая гордая, — рассмеялся он. — А я ведь от чистого сердца.
Он пошёл рядом. Беседовал о грибах. О том, что нынче мало лисичек. Что охотиться в Сизом Бору стало неудобно. Что у ручья оставил свой кошель. Аглая не запомнила ни его имени, ни откуда он родом. Он не спрашивал её имени. И она не называла. Так было даже спокойнее. Она шла быстрее. Но тропинка изогнулась в ольшаник. И там, среди мягкой тени и комариного звона, парень вдруг перестал улыбаться.
— Ты чего за мной увязался? — спросила Аглая. Под ложечкой холодело. — Возвращайся.
— А я пока своего не получу, не отстану.
— Чего получишь?
Она не успела отступить. Он рванулся вперёд. Мир перевернулся. Аглая помнила только, как хрустела под спиной трава. Как она кричала. Как он зажимал ей рот ладонью. Как в его глазах вспыхнуло что-то чужое, злое, совсем не телячье. Помнила, как он сказал:
— Не кричи. Всё равно никто не услышит.
Потом он ушёл. Аглая долго лежала в высокой траве. Смотрела в небо. Оно казалось чужим и слишком дальним. Сарафан был задран. Руки дрожали. Мысли в голове не складывались в слова. Она не знала, сколько прошло времени. Вечер шёл с востока. Касался травы сине-золотым рукавом. Веяло речной прохладой. Где-то в Сизом Бору крикнула птица.
Аглая села. Нащупала сбившийся платок. Стала выдёргивать из него соломинки. Потом поправила волосы. Оттолкнулась от земли. И пошла. Её шатало, как пьяную. По дороге она цепляла берестяным пестерём то сомкнувшиеся цветки цикория, то пряный тысячелистник, то анис. Домой она вошла твёрдой походкой. Так ей, по крайней мере, казалось. Сразу взялась за дела. Поросят кормить. Птицу запирать. Воду в кадку наливать. Всё по тёмному.
— Ты где была так долго, Аглая? — отчитывала ей Люба, ходя по пятам. — Свиньи все извизжались, чуть нас с Зорькой не съели. Мамка говорила, ты засветло придёшь, а уже темень какая.
— Сама бы и покормила! Уйди! — огрызнулась Аглая, вываливая в корыто помоев.
— Мой долг — за Зорькой смотреть, а не свиней кормить. Поди сама попробуй, уморила она меня, — ворчала Люба наставительно.
— Уйди, говорю! Не хватало мне ещё твоих учений!
Аглая обтёрла руки о заборную тряпку и подхватила младшую сестрёнку на руки. Люба обняла её за шею и потрогала волосы:
— Аглая моя… хорошая.
Аглая сдавленно всхлипнула. Прижалась лицом в тёплую макушку.
В ту ночь она не спала. Лежала на печи. Слушала, как храпит отец, как скрипит половицами мать. Думала, что утром всё будет иначе. Но утро пришло такое же, как всегда. Петухи. Туман над Ситной. Запах хлеба. И Аглая поняла: никто ничего не узнает. Она никому не скажет. Ни матери, ни Устинье, ни Любе. Особенно отцу. Если Кондрат Ильич узнает, он не станет разбираться, кто виноват. Он убьёт её. Вон, на матери живого места нет. Всю жизнь изувечил. И дочерей не жалел.
Так Аглая осталась одна со своей бедой. Носила её в себе, как камень. И с каждым днём этот камень становился тяжелее.
Часть вторая. Тень в доме
Сначала Аглая думала, что обойдётся. Мало ли что бывает. Может, пронесёт. Но пронесло не мимо. Через месяц она поняла, что тяжелеет. Никому не сказала. Стала носить широкие сарафаны. Подпоясываться выше, чем обычно. По утрам пить воду с полынью, чтобы не мутило. Полынь не помогала. Её тошнило от запаха еды. От варёной репы. От кислого молока. На свадьбе старшей сестры Устиньи, которую отдавали за небогатого, но доброго мужика из Заозерья, Аглая почти ничего не ела и не плясала. Нутро её переворачивалось. Песни били по ушам, как раскалённый молот.
Устинья радовалась. Наконец-то можно уйти от тирании отца. Аглая смотрела на неё и думала: а куда уйти ей? У неё теперь своя тирания внутри.
Она начала придирчиво разглядывать себя в зеркало. Крутилась так и эдак. Живот долго не показывался. Но Аглая отлично чувствовала, как бьётся внутри дитя. Поначалу она ненавидела то, что было у неё в животе. Никаких материнских чувств в голове семнадцатилетней девчонки не возникало. Каждое утро, просыпаясь, она мечтала, что ребёночек не подаст признаков жизни. Не коснётся её нутра крылом бабочки. И каждый раз, когда Аглая начинала думать об этом, ребёнок начинал пинаться. Словно слышал.
— Что такое, Аглая? Не заболела? — спрашивала мать.
Аглая, отдышавшись, разгибалась.
— Нет, маманя. Здорова я.
Скрывать живот под широкими сарафанами было не так уж трудно. Тем более Аглая полнела во всех частях. Наливалась соком, как яблоко. Ближе к весне и отец заметил:
— А ты, Аглая, округлилась за зиму, — сказал он, уцепившись взглядом за её фигуру.
У Аглаи вся краска сошла с лица. Она втянула живот, как могла. Да где там. Мысленно приготовилась к смерти.
— Мда! Вот это я понимаю — баба растёт! Хорошо мы тебя откормили, да и не битая ты всю зиму, считай. Может, и жениха хорошего сыщем, — довольно заключил отец.
У Аглаи камень с души упал. Не догадываются.
— А ну-к! Покрутись перед батей!
Аглая скованно прошлась по избе. Насилу выдавливала улыбку. Мать, лучась гордостью, подошла к дочери. Покрутила её, любуясь.
— А какая она у нас красавица, ты только посмотри, папаня! Волосы чёрные, как сажа, глазки зелёные, как травка весенняя, а носик-то какой! Чисто картошечка!
Аглая нахмурилась. Уж кем-кем, а красавицей она себя отродясь не считала. Что хорошего в тех глазах её, грустных, как у коровы? А волосы тёмные и толстые, как леска для крупной рыбы? Вот у Любы другое дело. Мягкие, белые, как пушок. А уж о носе и говорить не приходится. Картошка она и есть картошка.
Вскоре пришлось Аглае стягивать живот тряпками. Ребёнок толкал её ещё неистовее.
— Терпи, окаянный, — думала в сердцах Аглая. — Поскорей бы ты родился, и избавлюсь я. Седьмой месяц пошёл… скоро уж. Лишь бы папаня не догадался.
На исходе седьмого месяца Аглая с вечера почувствовала себя неважно. Живот периодически тянуло. Она изо всех сил старалась не издавать звука. Ночью поняла: началось. Прихватила своё одеяло и тихо-тихо покинула избу. Снег ещё лежал. Но уже виднелись проталины. В темноте Аглая добрела до старого овчарника. Прошла в закут, где был навален запас сена. Легла туда и приготовилась. Животные волновались от её стонов. И ей приходилось закусывать кулак, чтобы их не тревожить. Если родители услышат и придут — ей конец.
Ребёнок родился под утро. Девочка. Она не подавала признаков жизни. Аглая даже испугалась. Хотя чего? Ей бы это было только на руку… Однако шевельнулось что-то материнское. Она взяла худенького, недоношенного ребёнка на руки. Потормошила. Легонько шлёпнула по щеке. Прошла минута. И девочка жалобно, тихо захныкала. Аглая с облегчением выдохнула. На сей раз заплакала уже от счастья. Сняла тряпицу с косы. Дотянулась до серпа. Отрезала пуповину, как делали бабы, рожавшие в поле. Перевязала. Заметила на плече у ребёнка крупное родимое пятно. Удивлённо провела по нему пальцем. Затем укутала в одеяло своё попискивающее дитя. Положила себе на живот. Откинулась на сено.
Полежала так с ним в полудрёме. Не шевелясь. Ребёнок тоже успокоился. Ещё час прошёл. Открыла Аглая глаза — светает. Попыталась дать ребёнку грудь. Но девочка была слишком слабой, чтобы сосать.
Аглая запихнула послед подальше в сено. Вышла с ребёнком на улицу. Шла, пошатываясь, в сторону леса. Мокрая юбка липла к озябшим ногам. Ноги насквозь промокли от таявшего снега. Аглая углублялась всё дальше и дальше в Сизый Бор. Где-то в вышине потрескивали ранние птицы. Паршиво было у Аглаи на душе. Страшное дело она задумала. А выбор-то какой? Есть ли выбор у неё? Больше всего на свете Аглая боялась своего отца.
Она сошла с тропы и бросила своего ребёнка под осиной. Девочка то ли спала, то ли была слишком бессильной, чтобы шевелиться. Аглая подумала, что ей сильно попадёт за одеяло. Но не оставлять же ребёнка на снегу! Трясло её. Еле оторвала она взгляд от девочки. Какой страшный грех она собирается унести с собой в могилу! Помявшись ещё немного, Аглая отправилась домой.
Идёт, а ноги с каждым шагом словно свинцом наливаются. Душу на части рвёт. Полюбила она уже эту девочку! Разве заслужила она подобной смерти? Представила Аглая саму себя, брошенную в лесу беспомощным младенцем. Представила — и вскрикнула. И понеслась по лугу назад, в сторону леса. Будь что будет! Пусть отец их обеих губит!
«Вернусь домой с дитём и скажу: ежели убьёте, то закапывайте нас вместе в одну могилу!»
Прибежала Аглая на то самое место, где дитя бросила. Круть-верть — а дитя-то и нет! Как в воду канул! Заглянула под каждую осинку. Да что заглядывать, если точно помнила, что положила ребёнка именно под той, у которой сук отломан и ёлочка молодая рядом! Да и следы её свежие видны. А ребёнка нет! Кинулась Аглая снег изучать. Ещё чьи-то следы там были. Подлиннее, чем у неё. И то ли волка, то ли собаки. Вели те следы к охотничьей тропе да там и терялись. В какую сторону податься? Побродила Аглая минут двадцать в нерешительности.
— Ау! Кто ребёнка забрал?! Отдайте! Отдайте!
Эхом прокатились по лесу её слова. Никто не ответил.
Вышла Аглая на заснеженный, с проталинами луг. Оглянулась боязливо на лес в последний раз. Перекрестилась. Затем отёрла лицо талым снегом и вернулась домой ни с чем.
Часть третья. Годы молчания
После того утра Аглая будто замолчала. Делала всё, что надо. Кормила скотину. Носила воду. Помогала матери. Нянчила Любу. Но внутри у неё словно погас свет. Она часто ходила к той осине. Стояла под ней. Смотрела на землю. Летом там поднималась высокая трава. Зимой лежал снег. Ребёнка не было. Ни следа, ни знака. Только однажды она нашла клочок старого одеяла, зацепившийся за сучок. Аглая принесла его домой. Спрятала под подушку. И ночами сжимала в кулаке.
Она никому не рассказала. Ни матери, ни Устинье. Даже Любе, которая всё видела своими глазами и однажды спросила:
— Аглая, а почему ты всё время в лес ходишь?
— По грибы, — сказала Аглая.
— Так зима же.
— Значит, по зимние.
Люба не поверила. Но промолчала.
Прошёл год. Потом другой. Аглая отказалась выходить замуж за вдового кузнеца из Заозерья. Чем вызвала гнев отца. Кондрат Ильич в тот вечер бил её так, что мать наутро не могла смотреть ей в глаза. Аглая снесла. Она вообще сумела терпеть. Но после того, как отец в очередной раз ударил мать головой о крыльцо, Аглая собрала узелок. Дождалась ночи. И ушла.
Она ушла в уездный город Соляной Брод. Там жила дальняя родственница матери, вдова Арина Матвеевна. Та держала маленькую швейную мастерскую и взяла Аглаю в помощницы. Аглая оказалась ловкой. Пальцы быстрые. Глаз зоркий. Терпения хватало на любую работу. Она шила рубахи, чинила сарафаны, вышивала полотенца. Через год уже сама принимала заказы. Через два — переехала в комнатку над мастерской. Через три — Арина Матвеевна стала называть её не иначе как «моя правая рука».
Но чем дальше уходила жизнь, тем ближе надвигалась память. Аглая не могла смотреть на чужих детей без того, чтобы внутри не разливалась тяжёлая, горькая волна. Она видела девочек с косичками. Слышала их смех. И думала: «А моя бы уже ходила. А моя бы уже говорила. А моя бы, может, тоже смеялась». По ночам ей снился лес. Осина. Свёрток в одеяле. Она просыпалась с мокрым лицом и долго сидела у окна, глядя на чёрное небо.
Иногда она думала, что заслужила такую судьбу. За погубленную детскую жизнь суждено страдать ей долго. Заслужила! Заслужила! Страшно вообразить, в каких страданиях уходила малютка. Аглая представляла её подросшей, в чистом платье, с бантом. Но тут же одёргивала себя: «Нечего мечтать. Нечего. Ты её бросила».
На седьмой год в Соляном Броде Арина Матвеевна заболела и умерла. Мастерская перешла к её племяннику, человеку жадному и пустому. Он сказал Аглае:
— Ты баба молодая, тебе тут не место. Ищи себе другое счастье.
Аглая не стала спорить. Собрала вещи. Вышла на улицу. И вдруг поняла, что идти ей некуда. Родители? Отец состарился, но лучше не стал. Устинья жила в Заозерье, но её муж был человеком суровым, и Аглая не хотела быть обузой. Люба выросла и уехала в город. Дом, где она выросла, стоял чужой и страшный.
В тот день Аглая пошла к озеру. За Сизым Бором, там, где начиналась дорога в соседнюю деревню, лежало озеро Стеклянное. Вода в нём была тёмная, почти чёрная. И местные говорили, что на дно оно утягивает. Аглая знала это. Она и шла туда, чтобы вода стала её последней дорогой.
«И соединятся наши души с доченькой в одном лесу, под сенью одних деревьев, — думала она. — Может, она летает там, моя крошка, и ждёт меня все эти годы».
Посидела Аглая на бережку. Чтобы в последний раз насладиться пением птиц и ласковым ветерком лета. Хорошо на земле жить, да надолго лучше не задерживаться! Разулась и вошла в воду. Ноги сразу погрязли в толстом слое тины. Дальше, дальше надо заходить! По пояс ей уже… по шею…
— Э-ге-гей! Девица! Здесь у нас не купаются, на дно утягивает!
Оглянулась Аглая и видит сквозь слёзы — мужичок к ней бежит. А за ним по следу девочка.
— Здесь на дно утягивает, выходите!
— А мне и нужно на дно! — тихо сказала Аглая и шагнула глубже.
Часть четвёртая. Голос у воды
Очнулась Аглая уже на берегу. Мокрая. Продрогшая. Рядом сидел мужчина, такой же мокрый, снимал с себя водоросли и ряску.
— Утопленница, значит? — сказал он.
Аглая, откашлявшись, злобно смотрела на косой ворот его рубахи.
— А вам-то что? Спасать не просила.
Вдруг она почувствовала, что кто-то роется у неё в волосах. Смотрит — девочка-синеглазка. Улыбнулась она Аглае, как ангел. Как никто никогда ей не улыбался.
— Тётенька, у вас тина на голове, я вытаскиваю.
— Спасибо…
Аглая с благодарностью погладила её по ручке. Опять нахмурилась.
— Не надо было меня спасать. Мне жить незачем.
— Почему это?
— Ничего у меня нет: ни дома, ни мужа, ни детей… и не будет.
— Как это дома нет?
— Сгорел дом, — соврала Аглая, веря в собственную ложь. И была ли это ложь? Она и впрямь чувствовала, что за спиной у неё сгорели все мосты. К родителям она не вернётся. В мастерскую её не пустят. Да и не нужны они ей!
— И муж сгорел с ним… А детей и не было.
Мужчина подозвал к себе дочку:
— Варя, ягодка моя, смотри какие бабочки на поляне летают, попробуй изловить?
— Хорошо! — весело отозвалась девочка и неожиданно обняла за шею Аглаю. — А вы, тётенька, не плачьте, всё будет хорошо!
— Тонуть тоже не дело, — сказал задумчиво русый мужчина и потянул в рот былинку.
— Если бы вы знали, какой грех у меня на душе! — сказала Аглая, как брызнула. И опустила на мокрые колени голову.
— Ну так расскажите мне, раз всё равно собрались помирать.
Аглая долго молчала. В этом молчании убегала от неё, как вода в ручье, вся загубленная юность. Все надежды. Все мечты. И выложила Аглая всё этому незнакомому мужчине. И случай на лугу. И беременность. И то раннее утро, когда она родила дочь и бросила в лесу. И как вернулась за ней, да поздно… Волки унесли её дочь.
— И на плечике у моей девочки, знаете, родимое пятнышко было… Красное… Так запомнилось мне. Не успела даже поцеловать.
Она испуганно подняла несчастные глаза на мужчину. Тот молчал. И был очень нахмурен. Потом подозвал свою дочь и отогнул воротник детской рубашки. Аглая ахнула. Родимое пятнышко на том самом плече. Схватилась она за сердце…
— Всё, беги играй опять, — сказал он девочке. И обратился к Аглае: — Семь лет назад, ранним утром, меня разбудил голос. Он сказал прямо в ухо: «Вставай, Захар! В силки твои заяц попал — забирай». Я проснулся в непонятках — что такое? Рядом жена мирно спит. Только перевернулся на другой бок, чтобы заснуть, как голос опять: «Захар! В лес иди, срочно!» Ну я и пошёл… Собаку взял. Она и нашла вскорости ребёнка новорожденного под осиной. Рядом ёлочка ещё… А у нас с женой детей не было. Бог не дал… Вот, вырастили Вареньку… Лучик солнца наш.
Аглая ошарашенно молчала. Глядела на почти чёрную воду озера.
— А жена моя год назад умерла… Одни мы остались. А теперь ты мне рассказываешь такое… Чудны дела твои, Господи!
Захар встал и подал Аглае руку.
— Ну что, пошли домой?
— К-куда? — пролепетала Аглая.
— Ну домой, в Заозерье. Переодеться надо бы. Платья там от жены остались.
— А… а Варя? Она не против будет?
— Вот сейчас у неё и спросим. Пошли к ней.
Захар поднял из высокой травы дочь. Она выпустила из рук бабочку. Та улетела. Захар пошептал девочке на ушко, указывая на Аглаю. Девочка спросила:
— А она обещает, что будет хорошей, как мама?
Аглая взяла её ручку. Прильнула губами к детской коже. Выдохнула, едва дыша. Ощущая, как пахнет её дочь дурнопьяном сладким-сладким.
— Обещаю.
Часть пятая. Заозерье
В Заозерье Аглая прожила первые три дня как в тумане. Дом Захара стоял на краю деревни, у самого леса. Крепкий. С резными наличниками и большим двором. Внутри пахло смолой, сушёными травами и хлебом. Варя не отставала от Аглаи ни на шаг. Показывала ей свои сокровища. Пёрышки. Камешки. Тряпичную куклу с нарисованными углём глазами. Аглая смотрела на неё и не могла надышаться.
Но радость была горькой. Чем больше Аглая смотрела на Варю, тем сильнее становилась вина. Она видела, как девочка улыбается. Как тянется к ней. И думала: «Я не заслужила. Я её бросила. Я чуть не убила». Вечером она сказала Захару:
— Я не могу остаться. Вы добрые, а я… Я не мать ей. Я её бросила.
Захар сидел на крыльце. Чинил сеть. Не поднимал глаз.
— А кто её нашёл? Я? Нет. Собака? Нет. Голос. Я до сих пор не знаю, чей. Может, ангел, может, сама судьба. А ты пришла через семь лет и рассказала то, чего никто не знал. Если бы ты не любила её, разве ты бы помнила родимое пятно?
— Помнила… — прошептала Аглая.
— Вот и не говори ерунды. Оставайся. Хоть на время. Варя к тебе прилипла. Да и мне… — Он замолчал. Потом добавил тише: — Мне с тобой спокойнее.
Аглая осталась. Сначала на неделю. Потом на месяц. Взялась за хозяйство. Стала шить Варваре платья. Чинить рубахи Захару. В деревне, конечно, загалдели. Кто-то жалел. Кто-то осуждал. Кто-то крутил пальцем у виска. Но Аглая сумела не слушать. Она вообще сумела молчать так, чтобы это было не слабостью, а силой.
Однажды в Заозерье приехал торговый обоз. Аглая пошла на площадь за нитками и мылом. И вдруг увидела его. Парня с мягким, телячьим лицом. Он стоял у телеги. Торговался. Смеялся. Аглая узнала его сразу, хотя прошло семь лет. Тот же голос. Та же улыбка. Внутри у неё всё оборвалось. Она выронила корзину.
Он тоже заметил её. Взгляд его скользнул по её лицу. В глазах мелькнуло узнавание. Он ухмыльнулся.
— Никак знакомая? — сказал он. — А я тебя помню. Ты та, что у ручья кричала.
Аглая не могла двинуться с места. Земля уходила из-под ног. В голове шумело.
— Что, расскажем твоему муженьку, где мы познакомились? — продолжал он вполголоса. — Или ты теперь замужем? Вон, платье-то какое ладное.
Аглая не помнила, как бросилась прочь. Бежала через площадь, не разбирая дороги. Остановилась только у дома. Захар стоял во дворе, колол дрова. Увидел её лицо и опустил топор.
— Что случилось?
— Он здесь, — выдохнула Аглая. — Тот, кто… Тогда. Он узнал меня. Он грозит рассказать.
Захар молчал. Потом взял её за руку и сказал:
— Не бойся. Больше ты не одна.
Вечером Захар пошёл на площадь. Аглая осталась дома с Варей. Сидела у печи, обняв девочку, и слушала, как стучит собственное сердце. Через час вернулся Захар. Спокойный. Только ссадина на скуле.
— Уехал, — сказал он. — Мужики наши его быстро проводили. Больше не вернётся.
— Ты… дрался?
— Немного. — Он усмехнулся. — Ты не думай. Я его не убил. Хотя хотелось.
Аглая заплакала. Впервые за много лет это были не слёзы вины, а слёзы облегчения.
Часть шестая. Отец
Через месяц в Заозерье пришёл Кондрат Ильич. Он состарился. Ссутулился. Но глаза остались прежними — тяжёлыми, злыми. Он вошёл во двор, не постучавшись, и сказал:
— Аглая! Ты что это удумала? Срам-то какой! Ушла, не спросилась. Люди говорят, ты в лесу живёшь с мужиком, который тебе не муж. А ну, собирайся. Домой поедешь.
Аглая вышла на крыльцо. Варя выглядывала из-за её юбки. Захар стоял у сарая, готовый вмешаться.
— Здравствуй, батя, — сказала Аглая.
— Какой я тебе батя? Ты… — Он осёкся. Увидел девочку. — Это чей ребёнок?
— Мой, — сказала Аглая. И повторила твёрже: — Мой ребёнок.
Кондрат Ильич побледнел.
— Ты что мелешь? Какой твой? Ты…
— Я тебе сейчас ничего объяснять не буду. И домой не поеду. Я не та девочка, которую ты бил. И мать мою бил, и сестёр. Хватит. Уходи, батя. По-хорошему.
Кондрат Ильич шагнул вперёд. Поднял руку. Захар вышел вперёд, встал между ними.
— Не надо, — сказал он спокойно. — Идите, Кондрат Ильич. Здесь вам не место.
Старик смотрел на них. На Варю. На Аглаю. Что-то дрогнуло в его лице. Может, злоба. Может, старость. Может, страх. Он опустил руку.
— Позор, — сказал он тихо. — Ох, позор.
И ушёл. Больше он не приходил.
Аглая стояла на крыльце, держась за перила. Варя обняла её за ногу.
— Мама? — сказала она тихо.
Аглая вздрогнула. Это было первое «мама» за семь лет. Она опустилась на колени. Обняла девочку и заплакала.
— Мама, — повторила Варя. — Не плачь. Я тебя никому не отдам.
Часть седьмая. Свет над водой
Свадьбу сыграли на Покров. Небольшую. Тихую. Приехала Устинья с мужем. Приехала Люба из города. Люба выросла. Стала красивой и дерзкой. Когда обняла Аглаю, сказала:
— А я знала, что ты вернёшься. Ты всегда была сильнее, чем казалась.
— Не сильнее, — улыбнулась Аглая. — Просто дальше шла.
Захар надел новую рубаху, которую Аглая сшила ему сама. Варя бегала по двору в платье с алыми лентами. Рассказывала всем, что у неё теперь есть мама и папа. Аглая смотрела на них и думала, что счастье — это не когда всё гладко. Счастье — это когда есть кому подать руку.
Вечером они втроём пошли к озеру Стеклянному. Вода была тёмной. Но не страшной. Над ней висела тонкая полоска тумана. В ней отражалась луна. Варя бросила в воду камешек. Круги разошлись медленно, широко.
— Мама, — сказала Варя, — а почему озеро называют Стеклянным? Оно же чёрное.
— Потому что, если долго смотреть, — ответила Аглая, — видно не дно, а небо. Кто-то когда-то увидел здесь свет и назвал озеро стеклянным. А люди потом забыли.
— А мы не забудем?
— Не забудем, — сказала Аглая и взяла её за руку.
Захар обнял их обеих. Ветер прошёл по камышам. И в его шёпоте Аглае почудилось что-то знакомое. Может, голос, который когда-то разбудил Захара. Может, просто шелест травы. Она больше не боялась.
На следующую весну Аглая и Захар посадили у дома молодую осинку. Варя насыпала вокруг неё первые весенние цветы. Аглая стояла рядом и смотрела, как ветер перебирает листья. Где-то в Сизом Бору крикнула птица. Солнце поднималось над Долгим лугом. И трава пахла так сильно, что кружилась голова. Но теперь это была не тяжесть. А просто жизнь. Большая. Светлая. С горькими корнями и сладкой корой.
Аглая знала: прошлое не уходит. Оно остаётся шрамом. Остаётся памятью. Остаётся той осиной в лесу. Но оно больше не решало за неё. Она сама выбирала дорогу. И дорога эта вела домой.

Laisser un commentaire

Votre adresse e-mail ne sera pas publiée. Les champs obligatoires sont indiqués avec *

Back to top