

1941-й. Она изменила своему мужу, которого считала погибшим, и даже не поняла, как забеременела — а любовника отправили в лагерь. И когда она уже была готова избавиться от ребёнка, вернулся муж
Путь к весне Часть первая. Северогорск Аглая проснулась от сирены. Ну как проснулась — она уже не спала по-настоящему. Протяжный, леденящий душу вой. За последний год он стал таким же привычным, как стук метронома по радио. Она машинально посмотрела на часы. Половина шестого утра. Темнота за окном — густая, как дёготь. Лишь редкие вспышки прожекторов выхватывали из мрака очертания зениток на крышах соседних домов.
— Мама, — послышался сонный голосок из-за печки. — Снова тревога?
Аглая подошла к дочери, присела на край лежанки, погладила светлые волосики.
— Спи, Любаша. Это далеко, не у нас.
Она солгала. Бомбили всегда рядом. Но дети не должны знать, насколько рядом. Семилетняя Люба понимала больше, чем следовало. А трёхлетний Митя просто испуганно жался к сестре. Аглая накинула на плечи стёганую телогрейку, сунула ноги в потрёпанные валенки и вышла в коридор. Там уже собирались соседи. Бледные, изнурённые, с одинаковым выражением обречённости на лицах.
— Опять на завод? — спросила тётя Даша из третьей квартиры.
— Опять, — коротко отозвалась Аглая.
Она трудилась на механическом заводе. Давно переделали под нужды фронта. Её мастер, суровый старик по фамилии Кривцов, высказывался прямо:
— Если всех сейчас вывезем, кто же здесь трудиться станет? Ты, Аглая, баба крепкая, руки у тебя золотые. Значит, остаёшься. Детей запри и ступай. Война, милая, не спрашивает.
И она запирала. Каждое утро, уходя на смену, запирала Любу и Митю на замок. От беды подальше, как говорила сама себе. От голода, от посторонних людей, от мародёров, которые уже объявились в городе. Сердце разрывалось. Но выбора не было.
Муж Аглаи, Тихон, ушёл на фронт в июне сорок первого. Уходя, крепко обнял её, посмотрел в глаза и произнёс:
— Аглая, ты у меня сильная. Сбереги детей. Родителей моих не оставь, они старые, им трудно.
Она пообещала. Только вот ни его родителей, ни её собственных уже не было на свете. Оба старика скончались в первую блокадную зиму. Тихо, во сне, от голода и стужи. Аглая схоронила их наспех, наспех же поставила крест из двух дощечек и пошла на завод. Смена начиналась через час.
От Тихона не было вестей. Почтовые отделения закрылись, связь прервалась. Письма, которые она писала каждый вечер, лежали в ящике стола нераспечатанными. Порой ей чудилось, что она уже похоронила мужа. Где-то там, в безымянной братской могиле, среди тысяч других. Но она гнала от себя эту мысль. Нельзя. Нельзя думать о дурном, когда дома двое детей.
В то утро она шла на завод по улице, заметённой снегом. Дома стояли чёрные, с выбитыми окнами, забитыми фанерой. Кое-где из труб поднимался дымок — значит, кто-то ещё жил, кто-то ещё топил печи. Аглая знала всех в своём квартале. Знала, что в доме напротив погибла целая семья — четверо детей и мать. Остался лишь отец, который теперь медленно сходил с ума. Знала, что в соседнем подъезде живёт женщина, которая варит похлёбку из столярного клея и уверяет, что это вкусно. Знала, что хлебный паёк опять урезали. Теперь сто двадцать пять граммов для рабочих, а для детей — семьдесят пять.
На заводе было так же студёно, как на улице. Станки работали, но люди двигались медленно, как в забытьи. Аглая встала к своему станку, надела рукавицы и начала смену. Она не думала ни о чём, кроме движений. Привычных, доведённых до автоматизма. Руки делали своё дело, а голова была пуста. Это было спасение — не думать.
В обеденный перерыв она съела свой паёк. Крохотный, липкий кусочек хлеба. Поделила на три части. Одну съела сама, две завернула в тряпицу — для детей. Она знала, что Люба отдаст половину Мите, но всё равно надеялась, что хоть что-нибудь достанется и ей.
После обеда она снова встала к станку. И вдруг — сирена. Воздушная тревога. Все бросились в укрытие. Кто в подвал, кто в бомбоубежище, кто просто под лестницу. Аглая осталась у станка. Не могла оставить работу — от неё зависело слишком многое. И думала лишь об одном: живы ли её дети? Успели ли укрыться? Дом у них старый, стены толстые. Но бомба способна разрушить всё.
Когда тревога кончилась, она выбежала из цеха. Небо было серым, низким. Где-то вдали поднимался чёрный дым. Она помчалась по улице, не разбирая пути. Валенки скользили по льду, она падала, поднималась и снова бежала. Сердце колотилось где-то в горле. В голове была лишь одна мысль: только бы дом, только бы дети.
Дом стоял. Целый, с заколоченными окнами, с той же дверью, которую она заперла утром. Аглая выдохнула, прижалась лбом к холодной двери и заплакала от облегчения. Затем достала ключ, отперла дверь и вошла.
Люба сидела на полу и играла с тряпичной куклой. Митя спал на лежанке, укрытый старым одеялом.
— Мама! — Люба вскочила и кинулась к ней. — Там дядя приходил, стучал. Я не открыла.
Аглая обняла дочь и прижала к себе. Только сейчас она заметила, что руки у неё трясутся.
— Умница, Любаша. Правильно поступила. Никому не открывай, кроме меня.
Вечером, когда дети заснули, Аглая сидела у окна и смотрела на улицу. Город был тёмным, безмолвным, словно вымершим. Лишь редкие прохожие — тени, скользящие вдоль стен. Она думала о Тихоне. Где он сейчас? Жив ли? Помнит ли о ней? Вынула из-под подушки его фотографию. Маленькую, потрёпанную. На ней он был снят ещё до войны. Весёлый, с ямочками на щеках. Она поцеловала стекло и спрятала фотографию обратно.
— Я справлюсь, Тихон, — прошептала она. — Слышишь? Я справлюсь.
Часть вторая. Потеря Весна сорок второго года наступила поздно. Снег растаял только к маю. И город, обнажившись, стал ещё ужаснее. Разрушенные дома, обвалившиеся стены, пустые глазницы окон. Люди ходили медленно, как тени. И всё чаще на улицах можно было заметить тела. Тех, кто не дожил до утра. Их убирали. Но не успевали убрать всех.
Аглая продолжала трудиться. Каждый день шла на завод, каждый день запирала детей и уходила, каждый день молилась о том, чтобы вернуться и застать их живыми. Она исхудала так, что стала похожа на скелет, обтянутый кожей. Глаза запали, щёки ввалились, волосы утратили блеск. Но она держалась. Потому что знала: если она сдастся, дети погибнут.
В тот день — двадцать седьмого мая — она вышла из цеха после вечерней смены. Уже стемнело. Над городом нависла тяжёлая, влажная мгла. Аглая шагала быстро, насколько хватало сил. В руке несла маленький свёрток — ей посчастливилось выменять на рынке немного крупы. Собиралась сварить детям кашу.
И вдруг — сирена. Опять. Аглая замерла. Сердце оборвалось. Она стояла посреди улицы, не зная, как поступить. Бежать в убежище или домой, к детям? Она выбрала дом. Побежала, насколько могла, кляня свои слабые ноги, кляня всё на свете.
Она услышала взрыв, когда до дома оставалось шагов сто. Земля дрогнула, и в лицо ударила волна горячего воздуха. Аглая упала. Но тут же поднялась и побежала дальше. И увидела.
Дома не было. На его месте — груда обломков, щебня, скрученного металла. Из-под завалов поднимался дым. Аглая закричала. Крик был такой жуткий, что люди вокруг отпрянули в стороны. Она кинулась к развалинам, принялась разгребать камни голыми руками. Не ощущая боли, не ощущая холода. Она выкликала имена детей — Люба! Митя! — и снова разгребала, разгребала.
Её оттащили. Кто-то схватил за руки, за плечи, попытался увести. Она вырывалась, кусалась, царапалась. Потом силы иссякли. И она упала на землю, лишившись чувств.
Очнулась она в чужой квартире. Над ней склонилась женщина. Полная, с усталым лицом и добрыми глазами.
— Ты очнулась, — произнесла она. — Слава Богу.
Аглая узнала её. Это была Пелагея Ивановна, бухгалтер с завода, которая жила в соседнем доме. Они были знакомы поверхностно. Но сейчас Пелагея смотрела на неё с такой жалостью и такой заботой, что Аглая заплакала.
— Дети… — прошептала она. — Где мои дети?
Пелагея отвернулась. Плечи её дрогнули.
— Аглая… Их извлекли. Мальчика сразу… А девочку… Она ещё дышала, но… Не спасли.
Аглая завыла. Это был даже не крик, а какой-то звериный вой, который шёл из самой глубины её существа. Пелагея обняла её, прижала к себе, принялась укачивать, как дитя.
— Тише, тише, милая. Поплачь, поплачь, легче будет.
Но легче не становилось. Аглая плакала три дня. Она не ела, не пила, не спала. Просто лежала на кровати Пелагеи, уставившись в потолок, и слёзы текли сами собой. Она лишилась всего. Мужа, детей, родителей, дома. Смысла жизни.
На четвёртый день Пелагея не выдержала.
— Всё, Аглая. Довольно. Я понимаю, что тебе больно. Но ты жива. И ты обязана жить дальше.
— Зачем? — прошептала Аглая. — Для чего?
— Для себя. Для памяти о них. Для Тихона, в конце концов. Ты думаешь, он обрадуется, если узнает, что ты умерла?
Аглая молчала. Пелагея вздохнула и вышла из комнаты. Вернулась она через час с кастрюлей, от которой валил пар.
— Ешь. Это гречка. Настоящая. Мне удалось выменять у одного человека. И хлеб имеется. Ешь, я сказала.
Аглая села. Взяла ложку. Первый кусок не лез в горло, но она заставила себя проглотить. Потом второй. Потом третий. И постепенно осознала, что голодна. Очень голодна.
Пелагея сидела рядом и наблюдала за ней.
— Вот и умница. А теперь слушай меня. Ты переезжаешь ко мне. Квартиру твою разбомбили, жить тебе негде. А у меня две комнаты, места хватит. И не спорь. Я тебе не чужая, мы с тобой вместе трудимся. И я тебя не оставлю.
Аглая взглянула на неё. Впервые за эти дни в её глазах возникло что-то, кроме боли.
— Спасибо, — прошептала она.
Часть третья. Эвакуация Жизнь продолжалась. Странная, жуткая, но жизнь. Аглая перебралась к Пелагее, и они стали жить вдвоём. Пелагея была старше, ей шёл шестой десяток. Она пережила ещё финскую войну, потеряв там мужа и трёх сыновей. Она понимала Аглаю, как никто другой.
— Я знаю, что такое терять детей, — говорила она по вечерам, когда они сидели у печки. — Мои мальчики погибли все трое. Один под Выборгом, двое в госпитале — тиф. Я думала, что лишусь рассудка. Но я живу. И ты будешь жить.
Аглая слушала и молчала. Она не могла говорить о своих детях. Слишком больно. Она ходила на работу, возвращалась, ела, спала. Механически, как автомат. Порой ей казалось, что она уже умерла, а тело продолжает двигаться по инерции.
В июне стало известно, что завод эвакуируют. На Урал. Вместе со станками и мастерами. Аглая узнала об этом случайно, от мастера.
— Собирайся, Аглая, — сказал он. — Ты едешь.
— Я? А как же…
— Что «как же»? Ты работница. Хорошая работница. Поедешь с заводом. Там нужны руки.
Аглая растерялась. Она не думала, что её могут эвакуировать. Слышала, что по «дороге жизни» вывозят детей, женщин, стариков. Но её не брали — она была нужна на заводе. А теперь…
— А Пелагея Ивановна? — спросила она.
— Тоже едет. Она бухгалтер, документы, отчётность. Без неё никак.
Аглая вернулась домой и поведала Пелагее. Та всплеснула руками.
— Ну вот, видишь! Значит, не зря мы с тобой тут выживали. Уедем отсюда, начнём новую жизнь. Там, на Урале, и хлеба больше, и люди добрее.
Аглая не верила в добрых людей. Но спорить не стала. Собираться пришлось недолго — всё её добро поместилось в один мешок. Она взяла с собой лишь фотографию Тихона и маленькую тряпичную куклу Любы. Куклу спрятала на дно мешка и никому не показывала.
Эвакуация была долгой и изнурительной. Их везли в товарных вагонах, набитых людьми, как сельдей в бочке. Тесно, душно, голодно. Но Аглая не жаловалась. Она сидела у окна и глядела, как за стеклом проплывают поля, леса, разрушенные станции. И думала о том, что где-то там, далеко, быть может, живёт её Тихон. И что, быть может, они ещё свидятся.
На Урал они прибыли в конце июня. Маленький городок, затерянный среди гор, с деревянными домами и пыльными улицами. Завод разместили в старых бараках, людей — в общежитиях. Аглае и Пелагее выделили комнату на двоих. Крохотную, с одним окном, но зато с печкой.
— Ну вот, — сказала Пелагея, оглядываясь. — Не хоромы, конечно, но жить можно.
Аглая кивнула. Ей было всё равно. Она бросила мешок в угол, села на кровать и уставилась в стену.
Первые месяцы на новом месте проходили для неё как в тумане. Она работала, ела, спала. Пелагея пыталась её растормошить, но безуспешно. Аглая жила по инерции, не ощущая ни радости, ни горя. Просто существовала.
Так минул год. А потом появился Григорий.
Часть четвёртая. Григорий Он трудился в соседнем цехе. Познакомились случайно — в столовой, когда он уступил ей место в очереди. Высокий, плечистый, с открытым лицом и светлыми глазами. Старше её лет на десять. От него веяло какой-то спокойной уверенностью, которой Аглая давно не встречала в людях.
— Вы новенькая? — спросил он. — Я вас прежде не видел.
— Я с завода, который эвакуировали, — ответила она.
— А, ленинградские. Понятно.
Он не сказал «северогорские», потому что город назывался иначе. Но Аглая поняла. Она уже свыклась, что их всех называют «ленинградскими» — так было проще.
Они разговорились. Григорий оказался родом из Смоленска. Воевал, был ранен, комиссован и направлен на Урал — работать на оборону. Одинокий, как и она. И, как и она, потерял на войне близких — жену и мать.
— Я не ищу жалости, — сказал он. — Просто говорю, как есть. Война никого не пощадила.
Аглая кивнула. Она понимала.
После этого они стали видеться. Сперва случайно — в столовой, на заводском дворе, на улице. Затем Григорий начал провожать её до общежития. Аглая не противилась. Ей было приятно, что кто-то обращает на неё внимание, что кто-то говорит с ней не о работе и не о войне, а о простых вещах. О погоде, о книгах, о том, каким станет мир после победы.
Пелагея, наблюдая за этим, одобрительно кивала.
— Хороший мужик, — говорила она. — Надёжный. Ты присмотрись к нему, Аглая.
— Я не могу, — отвечала Аглая. — Я замужем.
— Ты вдова, — резко говорила Пелагея. — Тихон погиб. Похоронка не пришла, но это ничего не значит. Сколько можно ждать?
Аглая не отвечала. Она сама не знала, как поступить. С одной стороны, она всё ещё любила Тихона, помнила его, ждала. С другой — она была живой женщиной, молодой, которой хотелось тепла и ласки. И Григорий дарил ей это тепло.
Однажды он позвал её на прогулку. Отправились в парк — небольшой, с заросшими прудами и старыми липами. Стоял тёплый осенний вечер. Листья падали на дорожки, шурша под ногами.
— Аглая, — сказал Григорий, остановившись. — Я хочу тебе кое-что сказать.
Она взглянула на него. Сердце забилось чаще.
— Я знаю, что ты потеряла мужа. Знаю, что тебе больно. Но я не могу молчать. Ты мне очень нравишься. Очень. Я хочу быть с тобой. Не сейчас, если ты не готова. Но я хочу, чтобы ты знала.
Аглая молчала. Смотрела на его лицо, на его глаза, и видела искренность. И поняла, что он ей тоже нравится. По-настоящему.
— Я не знаю, — прошептала она. — Я не знаю, смогу ли я…
— Я подожду, — сказал он. — Сколько понадобится.
Она улыбнулась. Впервые за долгое время.
Часть пятая. Новый год Они встречали Новый год втроём — Аглая, Пелагея и Григорий. Пелагея, которая взяла на себя роль хозяйки, накрыла стол. Скромный, но праздничный. Была картошка, капуста, даже немного мяса — Григорий раздобыл где-то. И бутылка самогона.
— Ну, с Новым годом, — сказала Пелагея, поднимая рюмку. — Пусть он будет лучше минувшего.
— Пусть, — согласилась Аглая.
Выпили. Григорий рассказывал забавные истории из своей жизни, Пелагея подпевала. В комнате стало тепло и уютно. Аглая смотрела на них и думала, что, быть может, счастье всё-таки возможно. Даже после всего, что было.
После полуночи Пелагея удалилась спать, оставив их вдвоём. Григорий взял Аглаю за руку.
— Ты знаешь, что я тебя люблю?
Она кивнула.
— И ты?..
— И я, — прошептала она.
Он поцеловал её. И в этот миг Аглая осознала, что готова начать новую жизнь. Вспомнила о Тихоне, о детях — и на секунду ей стало больно. Но потом подумала: они хотели бы, чтобы она была счастлива. Она это знала.
В ту ночь она осталась с Григорием. И впервые за долгое время уснула спокойно.
Часть шестая. Беременность Спустя месяц Аглая поняла, что беременна. Сперва не поверила — слишком невероятным казалось это. Но потом, когда утренняя тошнота стала повторяться каждое утро, отправилась к врачу. И услышала то, чего и ожидала.
Она не знала, радоваться ей или плакать. С одной стороны, это был ребёнок. Новая жизнь, которая могла бы дать ей смысл. С другой — она не была уверена, что готова. Что сумеет стать матерью снова. После того, как потеряла двоих.
Она рассказала Григорию. Он обрадовался так, что у неё защемило сердце.
— Это же чудо! — воскликнул он. — Аглая, мы поженимся. Немедленно. Я не позволю тебе рожать без мужа.
— Гриша, подожди…
— Не желаю ждать. Ты — моя женщина. Ребёнок — мой ребёнок. Мы будем семьёй.
Аглая молчала. Она не знала, что сказать. Хотела этого, но что-то её удерживало. Может быть, страх. Может быть, память о Тихоне. Может быть, чувство вины.
Она поделилась с Пелагеей. Та всплеснула руками.
— Ну наконец-то! Я уж думала, ты никогда не решишься. Конечно, выходи за него! Он славный человек. И ребёнок — это счастье. Ты же не хочешь остаться одна?
Аглая не хотела. Но всё ещё колебалась.
— Я не люблю его, — сказала она. — То есть… Он мне нравится. Очень. Но любовь… Это другое.
— Любовь приходит и уходит, — сказала Пелагея. — А уважение и надёжность остаются. Ты его уважаешь? Он тебе нравится?
— Да.
— Ну и всё. Остальное приложится.
Аглая подумала и согласилась. Григорий подал заявление в отдел загса, и им назначили день регистрации. Аглая купила у одной женщины красивое платье в цветочек. Не белое, потому что второй раз выходить замуж в белом было бы неправильно. И туфли. И даже шляпку. Смотрела на себя в зеркало и видела женщину, которая вновь оживает. Медленно, но оживает.
Пелагея хлопотала вокруг неё, как наседка. Раздобыла где-то наливку, испекла пирог с капустой. И всё время твердила:
— Вот увидишь, всё будет хорошо. Вот увидишь.
Но за два дня до регистрации Григория арестовали.
Часть седьмая. Арест Это произошло утром. Аглая ещё спала, когда в дверь постучали. Пелагея отворила и отшатнулась — на пороге стояли двое в форме.
— Григорий Семёнов здесь проживает?
— Здесь, — ответила Пелагея, бледнея.
— Собирайтесь, гражданин Семёнов. Вы арестованы.
Григорий вышел из комнаты. Ещё сонный, не понимающий, что творится.
— В чём дело? — спросил он.
— Умышленная порча станка. Диверсия.
— Какая диверсия? — воскликнул Григорий. — Я работал на этом станке три года! Он старый, он разваливается!
— Разбирайтесь в суде, — сказали ему и увели.
Аглая выбежала следом, но её задержали. Она стояла на крыльце и молча смотрела, как его уводят. И чувствовала, как земля уходит из-под ног.
Пелагея увела её в комнату, уложила на кровать.
— Тише, тише. Может, обойдётся. Может, разберутся.
Но не обошлось. Через две недели пришла телеграмма — семь лет ссылки.
Аглая прочла её и не заплакала. Слёз больше не осталось. Она просто сидела и смотрела в стену. И в голове у неё была лишь одна мысль: «Почему? Почему всё это со мной?»
В ту ночь она не спала. Лежала и думала. О Тихоне, о детях, о Григории. О том, что она опять осталась одна. И о том, что у неё будет ребёнок — от человека, которого она, может быть, никогда больше не увидит.
И тогда она приняла решение. Страшное, отчаянное. Она пойдёт к женщине, о которой ей когда-то обмолвились на рынке. Женщине, которая помогала другим женщинам в подобных положениях. Она избавится от ребёнка. Потому что не может растить его одна. Потому что не хочет, чтобы он страдал. Потому что…
Она оделась и вышла из дома. Улица была пустой, тёмной. Она шагала быстро, не оглядываясь. И не знала, что Пелагея проснулась и следует за ней.
Часть восьмая. Спасение Женщина жила на окраине города, в старом доме с заколоченными окнами. Аглая постучала. Дверь отворила дородная тётка в очках.
— Срок?
— Три месяца.
— Большой. Дорого.
— У меня есть.
Она прошла в комнату, легла на кушетку, закрыла глаза. И вдруг услышала грохот двери и громкий голос:
— Аглая! Ты здесь? Я знала!
Это была Пелагея. Она ворвалась в комнату, схватила Аглаю за руку и стащила с кушетки.
— Ты с ума сошла! Живо уходим отсюда!
— Я всё решила, — прошептала Аглая.
— Если ты сию минуту не встанешь, я милицию позову! — закричала Пелагея. — Ишь, чего надумала! Тебе Бог дал возможность снова стать матерью, а ты хочешь её убить? Не позволю!
— Я не могу… Я не справлюсь…
— Справишься! Я тебе помогу! Не нужен ребёнок — рожай, а я его воспитаю. Бабушкой ему стану! Вставай, я сказала!
Аглая сдалась. У неё не было сил спорить. Пелагея вывела её из дома, привела обратно в общежитие, уложила в постель и села рядом.
— Варька… то есть Аглая… — она запнулась, — ты же матерью была. Как ты могла?
— Я боюсь, — прошептала Аглая. — Я боюсь, что не сумею. Что я потеряю и этого ребёнка. Что я не вынесу.
— Вынесешь, — сказала Пелагея. — Я с тобой. Мы справимся. Вместе.
Она обняла Аглаю, и Аглая заплакала. Впервые за долгое время — не от горя, а от облегчения.
Часть девятая. Возвращение В октябре сорок четвёртого Аглая родила сына. Мальчик был маленький, но крепкий. С громким голосом и светлыми волосами — как у Григория. Она нарекла его Артёмом.
Роды были тяжёлыми, но Пелагея была рядом, держала её за руку и приговаривала:
— Дыши, милая, дыши. Всё будет хорошо.
И всё действительно было хорошо. Артём рос крепким и спокойным. Аглая, глядя на него, чувствовала, как в её сердце вновь возникает что-то, похожее на радость. Она не забыла своих детей — Любу и Митю. Думала о них каждый день. Но теперь у неё был Артём, и она знала, что обязана жить ради него.
Вскоре после рождения сына завод начали переводить обратно в Северогорск. Блокаду сняли, город отстраивался, и люди возвращались. Пелагея и Аглая тоже решили вернуться.
— Мы поедем домой, — сказала Пелагея. — Будем жить вместе. У меня квартира уцелела, я справлялась. Две комнаты, правда, разграблена, но это ничего. Всё наживём.
Аглая согласилась. Она хотела вернуться. Хотела увидеть свой город, пусть и разрушенный. Хотела побывать на могилах детей.
Они прибыли в Северогорск в конце апреля сорок пятого. Город был изранен, но жил. Люди убирали улицы, восстанавливали дома, сажали деревья. И повсюду ощущалось какое-то новое чувство — предвкушение победы.
В мае Аглая и Пелагея отправились на кладбище. Пелагея — к своим, Аглая — к своим. Она отыскала могилы детей. Два маленьких холмика, заросших травой. Выдернула траву, положила цветы и долго стояла, глядя на них. Артём спал у неё на руках. Она думала о том, что теперь у неё есть ради кого жить.
И вдруг она увидела его.
Мужчина в военной форме, со знакомой походкой, шёл по кладбищенской дорожке. Аглая замерла. Сердце остановилось, а потом забилось с такой силой, что стало трудно дышать. Она узнала его сразу.
— Тихон… — прошептала она.
Он услышал. Оглянулся. И тоже замер.
— Аглая?
Они стояли друг напротив друга, не в силах сдвинуться с места. Артём проснулся и захныкал, и Аглая машинально прижала его к себе.
Тихон подошёл ближе. Взглянул на ребёнка. Потом на неё.
— Кто это?
— Это Артём, — сказала Аглая. — Мой сын.
Тихон молчал. Лицо его было бледным. Она видела, как он силится осмыслить то, что видит.
— Я думала, ты погиб, — прошептала она. — Мне не приходило писем. Ничего. Я ждала, но…
— Я лежал в госпитале, — сказал он. — Ранен. Потом воевал дальше. Не мог написать. Думал, что ты…
Он не договорил. Они оба понимали, что это значит.
Тут подошла Пелагея, которая не дождалась Аглаю у выхода. Увидела мужчину, всё поняла и молча забрала Артёма из рук Аглаи.
— Поговорите, — сказала она. — А я подожду.
Аглая и Тихон отошли в сторонку. Сели на скамью. И Аглая поведала ему всё. О том, как погибли дети. О том, как она старалась жить. О Григории. О том, как он был арестован. О том, как она хотела избавиться от ребёнка, но Пелагея её спасла. И о том, что теперь у неё есть Артём.
Тихон слушал молча. Когда она закончила, он долго не произносил ни слова. Потом взглянул на неё.
— Я не виню тебя, — сказал он. — Война всех сломала. Ты выживала, как могла.
— Я не предавала тебя, — сказала Аглая. — Я любила тебя. И сейчас люблю.
— Я знаю.
Он поднялся.
— Мне нужно время, Аглая. Подумать. Я приду.
Он ушёл. Аглая смотрела ему вслед, и слёзы катились по её щекам.
Часть десятая. Развод Тихон явился через неделю. Был трезв, но выглядел утомлённым и постаревшим. Они сидели на кухне у Пелагеи. Он говорил, а она слушала.
— Я не могу принять твоего сына, — сказал он. — Прости. Я пытался. Я думал, что сумею. Но не могу. Всякий раз, когда я смотрю на него, я вспоминаю наших детей. И мне больно. Очень больно.
Аглая молчала.
— Я не могу тебя простить, — продолжал он. — Хотя понимаю, что ты не виновата. Но я не могу. Я стал другим человеком, Аглая. Война меня переменила. Я не тот, кем был прежде.
— Что ты предлагаешь? — спросила она.
— Я не знаю. Может, нам лучше расстаться.
Аглая взглянула на него. Видела, что он страдает. И понимала, что он прав. Они не смогут жить вместе. Слишком многое переменилось.
— Хорошо, — сказала она. — Я согласна.
Они развелись через месяц. Тихон снял себе комнату в другом районе, и они перестали общаться. Аглая осталась с Пелагеей и Артёмом.
— Не огорчайся, — говорила Пелагея. — Значит, не судьба. Ты ещё найдёшь своё счастье.
Аглая не была уверена. Но она знала, что должна жить. Ради Артёма. И она жила.
Часть одиннадцатая. Встреча с Григорием В конце сорок пятого Аглая получила письмо. От Григория. Он писал, что жив, что трудится в лагере, что тоскует по ней. И что, если она пожелает, он будет ждать.
Аглая плакала над этим письмом. Она не знала, как поступить. Она любила его — теперь она это точно знала. Но не могла поехать к нему. У неё был Артём, была Пелагея, была работа. И потом, она не была уверена, что он захочет видеть сына.
Она написала ему ответ. Рассказала всё — про Артёма, про развод с Тихоном, про свою жизнь. И спросила, хочет ли он, чтобы они приехали.
Ответ пришёл через месяц. Григорий писал, что хочет. Очень хочет. Что он никогда не переставал думать о ней. И что он будет счастлив увидеть сына.
Аглая собралась в путь. Пелагея, которая к тому времени уже вышла на пенсию и собиралась уехать к сестре в деревню, проводила её.
— Ну вот, — сказала она, обнимая Аглаю. — А ты боялась. Всё у тебя будет хорошо. Вот увидишь.
— Спасибо тебе, — сказала Аглая. — За всё. Если бы не ты…
— Ладно, ладно, — Пелагея махнула рукой. — Поезжай. И пиши.
Аглая с Артёмом на руках села в поезд и поехала на восток. К Григорию.
Часть двенадцатая. Жизнь в ссылке Григорий встретил их на берегу реки. Он стоял и смотрел, как лодка причаливает к берегу. Когда Аглая сошла на землю, он бросился к ней и обнял так крепко, что у неё перехватило дыхание.
— Ты приехала, — прошептал он. — Я не верил, что ты приедешь.
— Я приехала, — сказала она. — Мы приехали. Я и Артём.
Григорий взял сына на руки. Артём сперва испугался, но потом улыбнулся и потянулся к нему. И Григорий заплакал.
— Сын, — сказал он. — Мой сын.
Они поселились в маленькой комнате в бараке. Было тесно, но уютно. Аглая устроилась работать в столовую, Григорий — на лесоповал. Жизнь была нелёгкой, но они были вместе. И это было главное.
Через год Аглая родила дочь — Таню. А ещё через два года — Надю. Григорий был счастлив. Он оказался заботливым отцом, любящим мужем. Аглая постепенно научилась его любить. Не так, как любила Тихона — той первой, юной любовью. А по-другому. Спокойно, глубоко, надёжно.
В сорок девятом Григория освободили досрочно за примерное поведение. Они переехали в небольшое село под Рязанью — им нельзя было возвращаться в большие города. Григорий устроился механизатором в колхоз, Аглая — поварихой в столовую. Им выделили дом. Настоящий, деревянный, с печкой и огородом.
Аглая стояла на крыльце своего дома и смотрела, как Артём носится по двору с собакой, как Таня и Надя играют в куклы на траве. И чувствовала, как в её душе наконец-то наступает весна.
Эпилог Пелагея приехала к ним через год. Была уже совсем старой, но бодрой. Обняла Аглаю, расцеловала детей и сказала:
— Ну вот, я же говорила. Весна настанет.
— Настала, — согласилась Аглая.
Они сидели за столом, пили чай с вареньем. Пелагея рассказывала о своей жизни в деревне у сестры. Аглая слушала и улыбалась. Она была счастлива.
Порой она вспоминала Тихона. Он так и не женился снова. Жил один в Северогорске, трудился на заводе. Они изредка переписывались — коротко, сухо. Но Аглая знала, что он тоже обрёл свой покой. Каждый по-своему.
А она обрела своё счастье. В маленьком селе под Рязанью, с мужем, который любил её, и детьми, которые росли здоровыми и весёлыми. И с памятью о тех, кого она потеряла. Памятью, которая уже не причиняла боли, а согревала.
Она часто ходила на кладбище — там, в Северогорске, остались её Люба и Митя. Но теперь она знала, что они не ушли навсегда. Они жили в её сердце. И в её детях — Артёме, Тане и Наде.
Жизнь продолжалась. И это было самое главное.