Cinema company

Лучшие фильмы, сериалы и реальные истории в одном месте

1941. Семнадцатилетняя комсомолка забралась под телогрейку к немецкому пленному прямо в сугробе, и когда отец узнал, чем они там тёрлись по ночам, он лишь одобрительно хмыкнул

1941. Семнадцатилетняя комсомолка забралась под телогрейку к немецкому пленному прямо в сугробе, и когда отец узнал, чем они там тёрлись по ночам, он лишь одобрительно хмыкнул

 

Ну вот, значит, наткнулся я на такую историю. И знаете, зацепило. Хочу поделиться. Не судите строго, если что.

Вера смотрела в окно вагона. Стук колёс. Москва осталась позади. А впереди — север, о котором в столице говорили шёпотом. Странно, да? С опаской и уважением одновременно. За окном мелькали перелески, полустанки, редкие деревеньки. Чем ближе к северу, тем ниже небо. И холод — не только в воздухе, но и в душе. Такое вот ощущение.

— Пап, ну скажи мне правду, — Вера оторвалась от окна. — Почему тебя сняли с должности? Что случилось на фабрике?

Пётр Ильич отвёл глаза. Долго молчал, вертел в пальцах незажжённую папиросу. В вагоне душно. Пахло углём и варёной картошкой. Кто-то храпел на верхней полке. Кто-то тихо переговаривался. Наконец он заговорил. Глухо, будто через силу.

— Не всегда, дочка, на север отправляют в наказание. Иногда — за необходимостью. Там нужны руки, головы. Я механик, хороший механик. А квартира? Двухкомнатная, отдельная. Не чета нашей коммуналке, где мы с матерью ютились.

— Но почему именно ты? — не унималась Вера. — Ведь другие тоже механики.

— Потому что я согласился, — просто ответил отец. — Кто-то же должен был поехать. А я… — он запнулся. — Я не хотел оставаться в Москве. Слишком много воспоминаний. Твоя мама… — он не договорил. Снова уставился в окно. И Вера поняла: он бежит. Бежит от боли, от пустой квартиры, от больничных коридоров, от того утра, когда они остались вдвоём. Она вдруг остро почувствовала, как ему тяжело. И прижалась к его плечу.

— Я с тобой, пап. Я тебя одного не оставлю. Кроме тебя, у меня никого нет.

Пётр Ильич погладил её по голове. В уголках его глаз блеснули слёзы, которых он стыдился. Кстати, поезд шёл на север трое суток. За это время Вера успела рассмотреть попутчиков. Молчаливые, усталые люди. Везли с собой мешки, чемоданы и клетчатые сумки. Будто перевозили целую жизнь. На третью ночь она выглянула в окно и ахнула. Небо полыхало зелёными и фиолетовыми сполохами. Северное сияние. Вера никогда не видела ничего подобного. Оно переливалось, текло, как шёлк. И в этом свете снег казался голубым. Она долго стояла у окна, заворожённая. И впервые за последние месяцы почувствовала, что, может быть, не всё так плохо.

Городок назывался Вьюжный. Вера ожидала увидеть что-то суровое, почти военное. А он оказался на удивление уютным. Дома с заснеженными крышами. Дым из труб. Сопки вдалеке. И везде — вода: залив, бухта, порт с кранами. Июнь здесь был не похож на июнь. Ветер пронизывал до костей. Вера зябко куталась в пальто, которое в Москве казалось тёплым. Сначала их поселили в барак. Длинное деревянное здание с общим коридором и одной уборной на пять комнат. Вера с отцом получили угол, отгороженный ситцевой занавеской. Пётр Ильич на следующий же день вышел на работу — на судоремонтный завод, который был сердцем Вьюжного. А Вера осталась одна. От безделья она принялась мыть окна, стены, выскребла полы. Решила: как только приведёт жильё в порядок, пойдёт к начальству — хоть посуду мыть на кухне, хоть полы в цехах. Всё лучше, чем сидеть сложа руки. Но через два дня отец велел собирать вещи.

— Переезжаем, дочка. В соседнюю трёхэтажку. Квартиру дали.

— Так быстро? — удивилась Вера.

— Здесь с этим просто. Половина дома пустует. Вот бы наших соседей из барака сюда — а то живут вшестером в двух комнатах.

Новая квартира была на втором этаже. Две комнаты, кухня, отдельная уборная — невиданная роскошь после барака. Вера ходила по комнатам, трогала свежевыкрашенные стены, открывала краны, смотрела в окно на залив. Всё было новым, чистым. И всё же чего-то не хватало. Тепла, что ли? Домашнего уюта. Но главное — не дуло из щелей, как в бараке. И не нужно было стоять в очереди в уборную.

— Пап, а для меня работа есть? — спросила она вечером.

— Есть. Маляром пойдёшь? У нас в цеху Зинаида Петровна красит, она тебя научит.

— Пойду, — кивнула Вера. — Это лучше, чем полы мыть.

Прошла неделя. В свой выходной Вера сварила борщ, вымыла полы и вышла во двор — подышать. Отец сидел на лавочке с мужиками, стучал по столу доминошными костяшками и что-то горячо доказывал. Вера улыбнулась: впервые за долгое время отец выглядел живым. И тут она увидела его. По дороге между бараком и трёхэтажкой шёл высокий молодой мужчина в телогрейке. Слишком лёгкой для северного ветра. Он был рыжим, длинным, как жердь. Шёл быстрым, чуть сутулым шагом. А следом за ним бежали двое мальчишек лет десяти. Растрёпанные, красные от холода. И кричали такие слова, что Вера покраснела. Она никогда не слышала, чтобы дети так ругались. Вдруг один из мальчишек нагнулся, схватил камень и запустил в мужчину. Тот пригнулся — камень просвистел над головой. И, не оборачиваясь, быстрым шагом скрылся в подъезде.

Вера подскочила.

— Пап, ты видел?

— Что, дочка? — отец оторвался от игры.

— Вон тот, высокий… в него камнем кинули, а он даже не поругал их! Уши бы надрал!

— Высокий и рыжий? — Пётр Ильич прищурился.

— Да.

— Это Курт. Немец. Пленный.

Вера похолодела.

— Как… почему он здесь?

— Работает. Парень хороший, башковитый. Механик, как и я. Только моложе.

— Хороший? — Вера вскочила. — Немец? Пап, ты себя слышишь? Ты же фронтовик!

— А ну сядь, — строго сказал отец. — Николай, ты его дольше знаешь, расскажи ей. А то будет, как те мальчишки, за ним бегать.

Николай, мастер цеха, грузный мужчина с добрыми глазами, отставил костяшку домино.

— Рыба, — объявил он и повернулся к Вере. — Ну, раз интересно, слушай.

Вера села на лавочку и затаила дыхание. И вот что она услышала. Курт сдался в плен в самом начале войны, под Житомиром. Сам пришёл, добровольно. Убежал от своих, вышел с белой тряпкой и заявил, что не поддерживает Гитлера и не хочет воевать. Наши его приняли, в лагерях таскали, допрашивали. А потом сюда привезли — в сорок третьем. Парень, как и твой отец, механик. Только, несмотря на молодость, лучше него в технике разбирается. Говорит, с детства увлекался. Воспитывался у дяди — сам сирота, родители утонули. Дядя был жёсткий, деспотичный, мечтал сделать из племянника солдата вермахта. А парень хотел учиться, жениться, собаку завести. Когда русские подошли, он напролом побежал, чтобы сдаться. Кричал, что из его ружья ни одного выстрела в человека не было, что идеи Гитлера ему чужды. Он мира хочет, понимаешь? А ещё — ты бы слышала, как он про Гитлера говорил! В глазах такой огонь, такая ярость, что дрожь берёт. А Сталина уважает — у него в комнате даже портрет есть, маленький. Так что не всегда немец — враг. Национальность не имеет значения, когда есть идеология. Ты как к итальянцам относишься? Или к румынам?

— Нормально, — пожала плечами Вера.

— А ведь они тоже на стороне Германии были. Только слово «немец» у русского человека панику вызывает.

— И что, он здесь живёт? Как все?

— Поначалу — нет. На мизерном довольствии. А после сорок пятого ему и зарплату стали давать, и комнату в бараке выделили. Сейчас он от других работников мало чем отличается. Только советского гражданства нет. Пытается получить, но встречает препятствия.

Вера слушала, и в душе её что-то переворачивалось. Она всегда представляла немцев по кинохронике — злых, с автоматами, в касках. А тут — тощий рыжий парень в телогрейке, который пригнулся от камня и убежал. На самом деле, после разговора Вера стала украдкой поглядывать на Курта. Он возвращался с работы усталый, но всегда здоровался с ней — коротко, сдержанно, с лёгким акцентом. А ещё через две недели к ним на завод привели группу школьников — на экскурсию. Среди них Вера узнала тех самых мальчишек. Она разговорилась с ними и поняла: ребята незлые. Просто такие же, как она недавно, — гребли всех под одну гребёнку. Их звали Семён и Гришка. В обеденный перерыв Вера услышала, как Гришка шепнул Семёну:

— Пойдём сегодня немца гонять?

— Давай завтра, — ответил Семён. — Мамка велела сразу после работы домой, бабушка приезжает.

Вера подошла и присела рядом.

— Какого немца гонять собрались?

— Так это… Курта, — шмыгнул носом Гришка. — А чего он здесь расхаживает? Папку моего кто в сорок четвёртом? Может, он?

— Не он, — покачала головой Вера. — Он вообще никого не воевал. Давайте я вам расскажу его историю. А вы послушайте — и, может, по-другому на него посмотрите.

И она рассказала. Про сироту, про жёсткого дядю, про то, как Курт добровольно сдался в плен, как два года провёл в лагере, как мечтает стать советским гражданином.

— Давно вы здесь живёте? — спросила она.

— Гришка три месяца, а я уже пять, — ответил Семён.

— Вот. А Курт живёт здесь с сорок третьего. Работает как все, зарплату получает. Как вы думаете, врагам платят зарплату и дают жильё? Нет, его два года проверяли. Или вы в наших органах сомневаетесь?

— Нет, — растерянно покачал головой Гришка. — И что, правда это?

— Мне Николай рассказал, мастер цеха. Он его хвалит. А ещё Курт мечтает стать советским гражданином. У него в комнате портрет Сталина.

— Да ну! — ахнули мальчишки.

— Вот вам и «ну».

На следующий день Вера увидела Семёна и Гришку у своего подъезда.

— Вер, а ты права, — Гришка ковырял землю носком ботинка. — Мы с Семёном в комнату к нему влезли… Ну, проверить. Там правда ни одной свастики. Только флажок наш, советский, и портрет Сталина.

— Что вы сделали? — рассердилась Вера.

— Ну… влезли. Мы же не поверили. Ага, немец, мечтающий стать советским человеком…

— И что, теперь верите?

— Теперь верим. И камнями кидать не будем, — заверил Семён.

— Только вот… — Гришка замялся. — Мы замок сломали.

— Что?! Придётся идти и признаваться. Вы должны отвечать за свои поступки.

— А вдруг он ругаться станет? Или хуже…

— Ладно, ступайте домой. Я попробую всё уладить.

Вера поднялась в квартиру, поставила чайник, уставилась в окно. Люди шли от проходной, расходились по домам, сворачивали на улочки. Курта она увидела сразу — высокого, тощего, казалось, ветер дунет и снесёт. Не дождавшись, пока закипит чайник, она выключила плиту и побежала вниз.

— Курт! Подождите!

Он обернулся у барака.

— Здравствуйте, милая барышня. Мы знакомы?

— Да… нет… Я дочь механика, Петра Ильича. Вера.

— Вера? Пётр много о вас говорит. — Акцент резал ухо, но говорил он правильно, старательно выговаривая слова.

— Курт, произошла неприятность. Помните двух мальчишек, которые вас дразнили?

— Не забивайте себе голову. Я привык. Все новенькие так реагируют. Что поделать — я расплачиваюсь за свою родину.

— Дело не в этом. Они вам сломали замок. Нечаянно. Они влезли в комнату — проверить. А теперь боятся признаться.

— Нечаянно? — в глазах Курта мелькнула насмешка. — Я не кусаюсь. Замок вставлю, не беда. Всего доброго, Вера.

— Всего доброго, — пробормотала она и пошла домой, удивляясь его спокойствию. Неужели можно ко всему привыкнуть? Кстати, на следующий день Вера увидела Курта у барака — он копошился в клумбе, что-то пересаживая.

— Что вы делаете?

— Хочу пересадить камнеломку. Вчера гулял по склонам, видел там целые поля этих цветов. Она уже отцветает, но растение многолетнее — вдруг приживётся, и на следующий год будет красота.

— Любите цветы?

— Люблю красоту. Мама всегда выращивала цветы в саду. Я всё детство провёл среди них, научился разбираться.

— Скучаете по маме?

— Да. Она была очень красивой, доброй. И папа был ей под стать. У нас дома никогда не ругались, не произносили бранных слов.

— А почему вы с дядей росли?

— Они утонули. На речной прогулке. Мне двенадцать было.

— Простите, я не хотела…

— Ничего. У меня есть сестра, Эльза. Ей должно быть двадцать три. Она младше меня на четыре года.

— Скучаете?

— Нет. Она ярая сторонница идеологии. Даже в пятнадцать мечтала служить вермахту. А я сопротивлялся. Но дядя сказал: если не послушаю — отдаст сестру замуж за старика Мюллера. Высокий чин. Я не мог этого допустить. А когда я уже был в армии, она прислала письмо, что обручена с Мюллером. Я спросил — почему? Ведь плакала, говорила, что не хочет. А она ответила: иначе я бы не согласился служить. Мюллер поддерживает идеологию, и ей с ним по пути. Он открывает перед ней будущее Германии. Нас, молодых парнишек, первыми на штурм кинули. А я не смог сделать ни одного выстрела. Не трус — просто считал это ошибкой. Мы с родителями ходили в церковь, и я не мог пойти против Господа. Как только выпал шанс, я сдался. Местной милиции. Меня ранили тогда наши же… Но я вырвался из этого ада.

— А два года по лагерям? Это не ад?

— Всё же лучше, чем то, что мне предстояло. Иногда на мне отыгрываются за соотечественников. Вот шрам на голове — женщина одна, узнав, что я немец, огрела палкой. У неё муж погиб в сорок третьем. Я не осуждаю её. У каждого своя правда. Я ни в чём не виноват перед ней, а она так не считает. И каждый из нас в чём-то прав. Но последние два года стало спокойнее — люди привыкли.

Вера услышала свист и обернулась. Из-за угла выглядывали Семён и Гришка.

— О, хулиганьё, — улыбнулся Курт. — Передай им, что я не злюсь. А если хотят извиниться — пусть принесут песок вон с того склона. В сарае ведро есть.

Вера вытащила ведро, сунула мальчишкам.

— Ага, мы мигом! — Гришка схватил ведро и побежал.

Принеся песок, они стали крутиться рядом.

— А правда, что вы механик? — спросил Семён.

— Правда.

— А что ещё умеете?

— По дереву неплохо выходит.

— А можете выстругать нам чурки для городков?

— Могу. Инструмент у Петровича есть, спрошу. В выходной приходите.

Мальчишки убежали, а Вера смотрела им вслед с улыбкой. Неплохие они всё же ребята. И вот, знаете, Ганс и Вера часто сидели во дворе — то у барака, то у трёхэтажки. К ним постоянно бегали Семён с Гришкой. И Курт с удовольствием учил их резьбе по дереву, помогал выстругать незамысловатые фигурки. День ото дня Вера чувствовала, как её сердце тает. Она влюблялась — в его голос, в его рассказы, в его терпение. И не знала, как сказать. А Курт тоже не мог устоять перед темноволосой красавицей с голубыми глазами. Он знал, что ей семнадцать, что он старше на десять лет. Но его влекло к этой чистой, доброй душе. Однажды зимней полярной ночью, когда небо полыхало северным сиянием, Вера сказала:

— Курт, я счастлива. Живу в таком красивом месте. Пусть холодно, но моя любовь греет душу.

— Любовь?

— Да. Курт, я люблю тебя. Прости, я не должна была первой говорить, это неприлично, но я не могу больше скрывать.

— Я тоже люблю тебя, голубоглазая моя девочка. Но наше будущее невозможно. Ты — дочь русского солдата, я — пленный немец. Нас никогда не оставят в покое.

Вера заплакала. Курт обнял её, шептал утешения. Потом проводил до дома.

— Ты почему заплаканная? Кто обидел? — насторожился отец.

— Курт не обидел. Папа, я его люблю. А он говорит, что мы не можем быть вместе. Почему всё так несправедливо?

— Жизнь, дочка, сложная штука. Не всегда мы выбираем, с кем старость встречать.

— Что мне делать?

— Перестань с ним общаться. С глаз долой — из сердца вон.

— Я не смогу. И на Курта не злись.

— Не злюсь я. При других обстоятельствах был бы рад такому зятю. Но увы… Курта могут отправить домой. Есть договорённости о возвращении солдат. Уже приезжал человек, интересовался.

Через два дня Вера увидела у барака чёрную машину. Она выскочила на улицу.

— Курт! Ты куда? Тебя арестовали?

— Домой, Вера. В Германию, — грустно ответил он и сел в машину рядом с человеком в форме.

Вера проплакала три дня. На работу ходила как автомат. Потом собралась — внушила себе, что это останется светлым воспоминанием. Иногда оставалась допоздна, чтобы заполнить вечера. Отца тоже будто не было — он работал, стараясь заглушить боль. Прошёл месяц. В выходной Вера вышла с мальчишками строить снежную крепость. Снег был сухим, не лип, и они просто рыли в сугробе ходы. И вдруг Гришка закричал:

— Курт!

Вера вздрогнула.

— Смотри! Курт идёт!

По дороге, сгибаясь под тяжестью чемодана, шёл знакомый долговязый силуэт. Вера бросилась навстречу, чуть не сбила его с ног.

— Как ты здесь оказался?

— Я не захотел уезжать. Убедил органы, что моё место здесь, что я нужен заводу.

— И тебе поверили?

— Мне дали советское гражданство! — Курт вытащил из кармана телогрейки красную книжечку. — Теперь я часть нашей страны.

— Нашей? Ты сказал «нашей»?

— Да, голубоглазая моя. Советский Союз — это и моя страна тоже.

Вера взяла паспорт, прочитала каждую букву. В этой книжке была её жизнь и её надежда. Летом, когда Вере исполнилось восемнадцать, они с Куртом поженились. Как молодой семье им дали однокомнатную квартиру в том же доме, и они поменялись с отцом. Через год родилась дочь Юлия, ещё через два — сын Владимир. После свадьбы даже новоприбывшие в Вьюжный перестали называть Курта фашистом, видя, что он женат на русской девушке и ладит с её отцом. Они прожили вместе долгую жизнь. В пятьдесят седьмом, после смерти Петра Ильича от сердечного приступа, уехали на Урал. Курт работал на металлургическом комбинате, Вера по его настоянию пошла учиться в строительный техникум. В Германию он не рвался — там у него никого не осталось. Сестре написал в начале пятидесятых, но Эльза ответила, что считает его предателем, и попросила больше не беспокоить. Курт не сильно расстроился: в Советском Союзе у него была любимая работа, друзья, прекрасная жена и дети. А когда им обоим было уже под семьдесят, они сидели на веранде своего дома на Урале, пили чай с мятой, и над лесом поднималось зелёное сияние — не такое яркое, как на Севере, но всё же напоминание. Вера положила голову на плечо мужа.

— Ты жалеешь? — тихо спросила она.

— О чём? — удивился Курт.

— Что тогда не уехал. Что остался здесь.

Он долго молчал, глядя на небо.

— Я жалею только об одном, — наконец сказал он. — Что не встретил тебя раньше. Всё остальное было правильным. Я выбрал свою страну, свою жену, свою жизнь. И ни разу об этом не пожалел.

Вера улыбнулась и прижалась к нему крепче. Северное сияние медленно гасло за горизонтом, уступая место звёздам. И в этом тихом свете было всё: и холод первых дней, и горечь потерь, и радость обретения, и любовь, которая оказалась сильнее войн, границ и идеологий.

Вот такая история, друзья. А вы говорите — немцы. В общем, думайте сами, решайте сами.

Laisser un commentaire

Votre adresse e-mail ne sera pas publiée. Les champs obligatoires sont indiqués avec *

Back to top