Cinema company

Лучшие фильмы, сериалы и реальные истории в одном месте

1915-й. Он тосковал по одной, а женился на той, что прибрала его к рукам и не отпустила; а когда война стёрла ему память, деревянный жаворонок и женская нежность вернули его домой

1915-й. Он тосковал по одной, а женился на той, что прибрала его к рукам и не отпустила; а когда война стёрла ему память, деревянный жаворонок и женская нежность вернули его домой

 

Словом, вот вам эта повесть. Не безупречная, с неровностями, как любая судьба. Я рассказываю её так, как ощущаю, поэтому кое-где выйдет долго, кое-где совсем кратко. Но по-другому здесь не получится.

Пролог. С чего всё началось

В Крутых Логах зимы всегда выдавались лютыми. Не просто студёными — колючими, словно кто-то нарочно напихал в воздух мелкого стекла. Ветер скатывался с горбатого пригорка, гнал вдоль улицы снежную пыль, срывал с кровель солому и завывал в трубах так, что собаки прижимали хвосты.

А Тихон Верещагин ничего этого не примечал.

Стоял у изгороди, в старом полушубке, с обнажённой головой, и глядел, как по дороге несутся сани. В передних расположился Гурий Мокеев — в новой шубе, с румяным лицом и довольной усмешкой. Рядом с ним, закутанная в пуховую шаль, сидела Аглая Ситникова. Она хохотала. Откинув голову, звонко, радостно, так, что её смех прорывался даже сквозь бубенцы и лошадиное фырканье.

За санями мчались мальчишки. У храма уже переминались люди, поджидая молодых. Отец Феофан стоял на паперти, прятал ладони в рукава и посматривал на дорогу.

— Околдовал, — прошептал Тихон. — Околдовал и её, и тётку её. Эх, Аглая, Аглая… Как бы тебе однажды не пришлось пожалеть о своём выборе.

Холод щипал пальцы, но Тихон словно одеревенел. В голове гудело. И этот смех — он всё ещё звенел в ушах, хотя сани давно исчезли за поворотом.

— Эй, Тихон! — послышался сиплый голос.

Парень оглянулся. К нему, опираясь на клюку, брёл дед Лука. За спиной он нёс мешочек, похоже, шёл в храм.

— Здравствуй, дед Лука.

— Чего торчишь здесь? Замёрзнешь ведь, дурень!

— Да пусть и замёрзну. Кому какое дело? Кому я нужен, сирота? Даже Аглая выбрала не меня, а Гурия. Чем он лучше?

— Болтать мастер, а женщины от века слухом любят. Распустят уши — и расцветают от каждого сладкого слова.

— Дед Лука… А знаешь, что я ей сулил? Я ей новый дом сулил. Думал к весне срубить сруб на своём наделе. Старую избу снести или оставить под сарай. Её ведь ещё прадед мой возводил. А я бы ей дом поставил — светлый, с резными оконцами, с крылечком, чтобы летом посидеть можно было. Я ведь всё умею…

— Ты у нас на все руки умелец, Тихон, — согласился дед Лука. — Дом возведёшь. И жену в него введёшь. А про Аглаю забудь.

— Как забыть, если она у меня в сердце? Как жить теперь, коли другого предпочла и женой ему вот-вот станет?

— Как-как… Как раньше. Предпочла — значит, так ей нужно. А ты, когда свою отыщешь да женишься, ещё с улыбкой этот день вспоминать станешь. Пойду я. А ты крепись, парень. Крепись.

Дед Лука поковылял к храму. А Тихон постоял ещё чуть-чуть, пока не ударил колокол. Тогда он развернулся и направился не домой, а в мастерскую — к верстаку, к стружкам, к запаху дерева. Там молчать было легче.

Он взял сухой липовый кругляш и весь вечер вырезал небольшую птицу. Жаворонка. С распахнутыми крыльями, с тонким клювом, с едва уловимой улыбкой в деревянных чертах. Он и сам не ведал, для чего это делает. Может, чтобы подарить Аглае. Может, чтобы оставить себе. Может, чтобы просто не лишиться рассудка.

Жаворонок вышел красивым. Тихон поставил его на полку, накрыл тряпицей и пошёл домой.

Глава первая. Дочь соседа

Наутро Тихон проснулся от стужи. Печь он не растапливал, в избе стоял холод. Голова была тяжёлой, будто набитой опилками. Он встал, выпил ковш воды и взглянул в зеркало.

— Да уж, хорош, — проворчал он себе под нос.

Накинув тулуп, Тихон вышел на двор. Взял охапку поленьев, растопил печь, сел перед огнём и уставился на пляшущие язычки пламени. В сенях раздался топот.

— Тихон, ты дома? — прозвучал звонкий голосок.

Он поморщился. Это была Марфа, дочь соседа Семёна Кузьмина. Девушка, которой неделю назад минуло восемнадцать. Она давно посматривала на Тихона, но он раньше не примечал — с весны в его сердце обитала одна лишь Аглая.

— Дома, — откликнулся он. — Зачем пожаловала, Марфа?

— Я тебе похлёбку принесла. Мамка вчера курицу забила. Жирный бульон получился. А тебе после вчерашнего… — Она запнулась и вздохнула. — Короче, кушай.

Марфа водрузила на стол чугунок и без спросу взялась хозяйничать: убрала грязные тарелки, протёрла стол, постелила скатерть, которую захватила из дома. Затем заглянула в угол, увидела паутину и зябко поёжилась.

— Печка-то остыла. Неужто не топил?

— Марфа, тебя кто звал? У меня голова трещит. Мне побыть одному хочется.

— Никто не звал, — пожала она плечами. — Что ж ты посуду так худо моешь?

Она сполоснула тарелку под рукомойником, налила ему похлёбки, положила ложку и кивнула:

— Ешь, пока горячая. А то у тебя тут всё в холодец превратится.

Тихон и сам не понял, отчего послушался. Она делала всё так обыденно, так сноровисто, что невольно напомнила ему мать, которой не стало два года назад. И говорила она тем самым тоном, которому он никогда не смел перечить.

— Поем. Ты ступай, Марфа. Чугунок потом верну.

— Нет уж, подожду. А хочешь, я с тобой до вечера просижу? Страшно мне, что у тебя на уме. А вдруг снова затоскуешь?

— Не твоя забота, что у меня на уме, — вспылил он.

— Не моя, — согласилась Марфа. — Но тятя упрямицей меня зовёт. Так что только силой ты меня отсюда выставишь. Ах да, ещё хлеб захватила. Держи.

Она развернула чистую тряпицу, в которой лежал ломоть свежего хлеба.

Тихон глянул на хлеб, потом на девушку и вздохнул.

— Марфа, для чего ты явилась? Ты же знаешь, что я Аглаю люблю.

— Знаю, — кивнула она. — Ну и что? Аглая вчера стала женой Гурия Мокеева. И до тебя ей дела нет. Нынче второй день свадьбу празднуют. Сказывают, даже мать Гурия поднялась и за сына чарку подняла.

Тихон отхлебнул бульона и посмотрел в окно. Он всё ещё не постигал, почему Аглая предпочла Гурия. Он ведь сулил ей дом, сулил, что она ни разу не пожалеет. А у Гурия… Хата крохотная, крыша протекла ещё летом, залатал только осенью. Больная мать на руках — то кашляет, то целыми днями лежит. Аглае теперь за ней ухаживать.

— А сама ела? — внезапно спросил он.

— С родителями отобедала. Знала, что при виде тебя кусок в горло не пойдёт, — улыбнулась Марфа.

Глава вторая. Упрямица

Он пробовал отгородиться от неё, но Марфа была настойчивой и неуступчивой. В конце концов Тихон сдавался. Несколько дней она наведывалась к нему: приносила снедь, чинила рубахи, перемыла всю посуду, брезгливо морща носик.

Когда она хлопотала в избе, Тихон уходил в сарай и трудился. Он был столяром-плотником, и многие обращались к нему то скамью сколотить, то табурет, то стол, а то и шкаф.

К исходу второй недели Тихон уже догадывался: она дерзко его опутывает. Обвивает, как паутиной. Каждой похлёбкой, каждой зашитой рубахой, каждым подметённым углом и выстиранной вещью.

— Марфа… Неужто ты, глупенькая, вообразила, будто я на тебе женюсь?

— А может, и вообразила? Что в этом такого?

— Ничего, кроме того, что я тебя не люблю. Марфа, ты сейчас уйдёшь и больше не явишься, слышишь? — Он схватил её за плечи и встряхнул. — Хоть вся застынь под дверью, но больше я тебя не впущу. Не мила ты мне, поняла? Ты её никогда не заменишь!

Марфа побелела, но не заплакала. Она лишь посмотрела на него с мукой и болью. И вдруг Тихон узрел в ней самого себя. Ведь и его любовь тоже отвергли. Он внезапно осознал, что она сейчас ощущает. Такую же глухую и мучительную боль.

— Марфа… — Он тут же пожалел о сказанном и испугался её взгляда.

— Ладно, Тихон, — прервала она. — Я уйду. Сделаю так, как ты велишь.

Она выскочила из избы и помчалась к себе. Тихон взглянул в окно. Марфа не к дому побежала, а свернула в сарай, где, видно, и будет плакать.

Ему самому хотелось плакать — так жаль было и себя, и её. Он отошёл от окна, постоял посреди избы, глядя на захлопнувшуюся дверь, и почувствовал тяжесть на душе.

— Болван… Какой же ты болван, Тихон Верещагин. Девчонка к тебе всей душой, а ты…

Он опять приблизился к окну, смахнул со стекла налёт ладонью и выглянул на двор. Марфы не было видно, но он знал, что она там, за поленницей.

Тихон помедлил ещё немного, затем оделся и вышел. Распахнул соседскую калитку, шикнул на пса, который собрался было гавкнуть для порядка, и двинулся к сараю. Перед ним он остановился, глубоко вдохнул и открыл дверь.

Она сидела на соломе, сжавшись в комочек и прижав колени к груди. Плечи её подрагивали, и она тихонько скулила, как щенок.

— Марфа, — позвал он. — Марфа, ну отчего ты плачешь?

— Уходи! Ты ведь сам сказал, что не мила я тебе, что никогда её не заменю. Так зачем явился? Ступай к своей Аглае, смотри, как она с Гурием счастливо живёт, и забудь обо мне.

— Не могу, — тяжко выдохнул он и развёл руками. — Не могу уйти, Марфа. Слышишь? Стою в избе, гляжу на дверь и понимаю, что вдруг как-то пусто без тебя стало. Пойдём ко мне, чайку выпьем.

— Тихон, зачем ты сюда пришёл? Чтобы меня утешить? Не нужно, я не дитя и всё понимаю. Зря я к тебе ходила. И мать с отцом так твердили, бранили меня, а я стояла на своём и не слушала их. Только тебе всё это было ни к чему.

Тихон безмолвствовал. В сарае стояла стужа, изо рта вырывался пар, но он чувствовал, как лоб покрывается испариной от волнения.

Он нагнулся, поднял её и, прижав к себе, крепко поцеловал.

— Тихон, ты что? — прошептала она после поцелуя, но не вырываясь. Её заплаканные глаза смотрели на него с изумлением.

— К лешему их всех. Аглаю, Гурия, всех к лешему. Давай попробуем жить так, будто их нет.

— О чём ты говоришь? Не пойму я чего-то…

— Любишь меня, Марфа? Любишь? Ответь только искренне.

— А если люблю? — смело спросила она.

— Тогда выходи за меня замуж.

— Что ты такое говоришь? Не стыдно тебе так шутить? — Она всхлипнула.

— А я не шучу. Марфа, стань моей женой.

— Я бы очень хотела, — вздохнула она. — Но, боюсь, несчастной буду я с тобой. Ты Аглаю любишь. А на мне, по всему, из жалости женишься.

— Не желаю больше слышать её имя! — рассердился Тихон. — А тебе клянусь — счастливой будешь. Пылинки с тебя сдувать стану и на руках носить. Только вот… Тятя твой отдаст тебя за меня?

— Отдаст. Никуда не денется, — утирая слёзы и радостно улыбаясь, кивнула Марфа.

Глава третья. Дом на взгорке

Семён Кузьмин не сразу, но согласился. Много обещаний ему дал Тихон, да и замечал отец, как дочь по парню сохнет, а Марфа была его любимицей и отказа ни в чём не ведала. Потому он махнул рукой и дал благословение.

Через две недели справили скромную спешную свадьбу — с венчанием и караваем, как полагается.

Первые месяцы совместной жизни выдались тяжёлыми. Тихон всё время ощущал себя так, словно ступает по тонкому льду. Он опасался сделать что-нибудь не так, сказать что-нибудь не то или невзначай огорчить жену. Марфа же, напротив, была спокойна и уверена, будто всю жизнь только и делала, что жила с ним. Она управлялась по дому так сноровисто и бойко, наводя уют, и вскоре в его избе стало так же, как при матушке. Быть может, даже лучше.

Но Тихон понимал: им необходим другой дом. Этот, возведённый ещё его прадедом, разваливался. Хоть Тихон и был плотником, но не желал, чтобы изба напоминала подушку с заплатами. Вот и решил, как и замышлял ещё осенью, строиться.

Год ушёл на то, чтобы с помощью Марфиной родни, его умения и соседских рук возвести новую избу. Светлую, с резными оконцами, с просторными сенями и крыльцом, на котором летом можно было чаёвничать.

И въехали они с женой в новый дом на следующий день после того, как Аглая подарила Гурию первенца — сына Родиона.

Тихон, глядя на Марфу, которая накрывала на стол и смотрела на него с улыбкой, вдруг подумал, что он счастлив. Да, он и вправду счастлив! И не жалеет о том, что год назад так поспешно женился на той, которую прежде в упор не примечал. Ещё бы малыша…

Он вырезал для Марфы деревянного жаворонка. Того самого, что когда-то начал для Аглаи. Только теперь птица вышла иной — с чуть склонённой головкой, словно к чему-то прислушивалась. Марфа повесила её над окошком и сказала:

— Красота. Будто живая.

Тихон промолчал. Он не сказал, что этот жаворонок когда-то был замышлен для другой.

Глава четвёртая. Семь лет безмолвия

Минуло ещё два года. У Аглаи и Гурия появился второй сын, Степан. А Марфа всё не беременела. И лекарь, приезжавший из Светлоярска, её осматривал, и свечи ставили, и молились, да всё не наступало желанное материнство.

К тому времени Гурий уже открыто насмехался над Тихоном и твердил, что правильно Аглая поступила, выбрав его. Мол, хилый тот мужик, не способный дитя жене сделать.

Раза два Тихон не выдерживал и кидался на него с кулаками, но люди их растаскивали. А потом он уходил в мастерскую и трудился до зари, пока руки не начинали дрожать от усталости.

Напился он лишь единожды — в тот день, когда в 1921 году Аглая родила третьего сына Аркадия, а у Марфы женские дела пошли не так, как надо.

Семь лет они прожили без детей. Вроде и душа в душу, не ругались, потому что слово своё Тихон сдержал — Марфу не обижал, не был с ней груб и не вымещал на ней злость. Но ребёнка очень недоставало.

Они пережили революцию, становление новой власти и приветствовали ревком. Тихон пошёл трудиться в артель, а Марфа вела домашнее хозяйство — корова на ней, коза, птица. Дом у них был полная чаша, и даже в голодные годы они не сидели без куска хлеба, ещё и соседям помогали.

А в 1922 году свершилось чудо, не иначе — Марфа родила Тихону дочь, которую нарекли Варварой. Варя.

Как же ликовал Тихон! Первое его дитя. Стало быть, пора для их счастья пришла.

Гурий, разумеется, не стерпел. Прознав, что у Тихона родилась дочка, он потешался:

— Слышь, мужики! Тихон-то наш точно — горе-мастер! Всё лавки да шкафы мастерит, а сына не может! — И загоготал так, что у Тихона в ушах зазвенело.

Тихон, который уже выучился не отвечать на уколы, тут не стерпел:

— Зато дочь моя будет расти в сытости и тепле. А что ты своим сыновьям дашь, Гурий? Второй год пристройку к дому возводишь, корова у тебя пала, лишь десяток-другой кур по двору слоняется, да тощая коза в хлеву мекает. Ты когда в последний раз жене платье новое справлял? Про твои штаны я и вовсе молчу — давно на тряпки годятся.

Гурий зыркнул на Тихона со злобой. По больному бьёт ведь! И впрямь не везёт ему что-то. Из артели прогнали, когда он по недосмотру чужого быка угробил, с работой не клеится — то там, то сям пытается трудиться, а всё гроши какие-то платят. Да ещё и корова пала, какой-то травы наевшись. А в это время у Тихона хозяйство процветает, да Марфа в новых платьях красуется, отчего Аглая сердится и всё Тихона ему в пример ставит.

А Тихон уже спешил домой, к жене и крошечной девочке. И он, крепкий степенный мужчина, таял, держа на руках свою Варюшу и обнимая жену, подарившую ему это чудо.

Глава пятая. Голодные годы

Тихон трудился много. Столяр он был от Бога, и молва о нём шла по всей округе. То в город съездит шкаф кому-то смастерить, то поможет кому-то дом поставить, то крыльцо починит. Деньги водились, пусть и небольшие, но жили они не бедно.

Варя росла в этом доме, как нежный цветок. Она была смышлёной, бойкой, и Тихон в ней души не чаял. Он показывал ей, как обращаться с деревом, и она, ещё крохотная, но с серьёзным личиком, сидела рядом с ним в сарае, держала гвозди и подавала молоток. Марфа ворчала, что не женское это занятие, а Тихон лишь ухмылялся:

— Пусть учится. В жизни всё сгодится.

Так бежали годы. Родион, Степан и Аркадий росли у Гурия, как на дрожжах. Изба у них становилась всё скуднее, а сам Гурий всё больше пил и всё меньше работал. Мать его вскоре отошла, а он сам вдруг стал погуливать. Нет-нет, да и замечали его с какой-нибудь бабёнкой.

Тихон наблюдал за этим издали и помалкивал. Он не злорадствовал, но порой, встречая Аглаю, мысленно будто спрашивал её: «Разве так ты, Аглая, жить мечтала?»

Не было у него уже чувств к бывшей любви, кроме сострадания.

А потом настали страшные годы — с 1931 по 1933. Хотя и образовался колхоз и больше половины села в него вступили, голодали многие. Первые посевы на полях не дали урожая, а то, что взошло, побило градом.

Тихон тоже вступил в колхоз, отдал бычка, двух свиней, коня и сам трудился плотником в столярной мастерской.

А вот Гурию нечем было вступать. Семья Аглаи тоже помочь не могла. Да и какая у неё семья? Родители её рано ушли, росла она у тётки по матери, а у Прасковьи и своих шестеро. О них заботиться требовалось.

Тихону и его семье посчастливилось. Хозяином он был запасливым, а Марфа — рукодельницей на все руки. Она всегда с избытком сушила грибы и ягоды, квасила капусту, вялила мясо и рыбу, а Тихон брался за любую плотницкую работу: кому стол смастерить, кому дверь изготовить, а кому и гроб сколотить. Гробов, если по правде, было больше всего… Их он делал почти даром — а что взять с семьи, потерявшей от голода кого-то из домочадцев?

Помогали они и Марфиным родителям, и даже её сёстрам, которые тоже вышли замуж и нарожали детей. Жилось им немного легче, чем некоторым другим. Легче, чем Гурию и Аглае, у которых изба была полна голодных ртов.

А тут ещё беда: в конце весны 1932 года Гурий отправился в лес, полез в бурелом и угодил ногой в старый капкан, поставленный кем-то на зверя. Ногу ему перевязали, дома обработали, но было уже поздно — началось заражение. Гурий промучился двое суток, и не стало его.

Аглая осталась одна с тремя сыновьями. В тот год, когда её сыновья осиротели без отца, Родиону было шестнадцать, Степану четырнадцать, а Аркадию шёл тринадцатый год.

Голод ещё сильнее сдавил их своими тисками. Тогда Родион решил податься со старшим братом в город на заработки. Но выходили сущие гроши…

Видя, как несчастная Аглая, потерявшая мужа в столь непростое время, бьётся за каждый кусок хлеба, Тихон начал понемногу им помогать.

Иногда он приносил ей немного муки или зерна, а то и половинку курицы, несколько яиц, оставляя их на крыльце. Делал он это не ради Аглаи, как он сам себе твердил, а ради её детей — жаль ему их было.

— Ты опять у неё был? — едва не плача, спросила Марфа. — Зачем ты к ней ходишь? Старая любовь не забывается? Прежние чувства воскресли? Или не прежние, и ты до сих пор по ней тоскуешь?

— Марфа, неужто ты ревнуешь? — округлил глаза Тихон.

— А если и так? — Она сверкнула очами. — Видела я всё. И как ты половину тушки курицы ей отнёс, что я в субботу забила, и как яйца из лукошка наполовину убавил, что я в курятнике собрала. И муки отсыпал… Видела я и другое — как смотрели вы друг на друга, как благодарила она тебя.

— Как смотрели-то, Марфа? — тяжело вздохнул Тихон.

— Как-как… Так, что хоть сватов засылай!

— Что ж ты выдумала, Марфенька? — Он подошёл и обнял её. — Мне мальчишек жалко. Я слыхал вчера, что Аркадий на весь день на станцию подрабатывать ушёл и от голода в обмороке свалился.

Марфа всхлипнула, уткнувшись ему в плечо, и на минуту притихла. Потом отстранилась, вытерла лицо ладонью и взглянула на него уже без слёз.

— Я не о том, что ты помогаешь, Тихон, своей прежней любви. Помогай, я разве против? Я о том, как ты на неё глядишь. Как ты её имя произносишь, будто не нашим бытом живёшь, а всё там, в молодости, порой пребываешь.

— Марфа, тебе мерещится.

— Не перебивай. Я семнадцать лет с тобой и очень признательна тебе за эти годы. Ты меня не обидел ни разу, как и обещал, берёг меня и на руках носил, был ласков. Но я всегда знала, что в сердце у тебя другая.

— Это не так! — честно произнёс Тихон. — Поначалу, может, так и было. Но потом… Жизни без тебя, Марфа, я уже не представляю.

— Это правда?

Он кивнул.

— Тогда вот что я тебе скажу: никогда ты к ней больше не пойдёшь и не переступишь её порог. Я сама отнесу, что понадобится, а тебя чтобы в её дворе я не видела. Ты меня понял, Тихон?

Он, рослый мужчина с большими и крепкими кулаками да широкими плечами, смотрел на свою хрупкую жену. Ниже его на голову она была, в талии такая тонкая, будто тростинка, но её взгляд… Он словно оробел, глядя ей в глаза, а потом кивнул.

— Хорошо, Марфа. Как скажешь.

Она и стала сама носить снедь Аглае и её сыновьям. Та поначалу отказывалась, но Марфа просто молча оставляла гостинцы на скамье во дворе и уходила. Вроде и соперницами они не были, но в то же время себя ими ощущали почему-то.

Глава шестая. Варя

В 1934 году поля заколосились, собрали жатву, и в избах появились крупа и картошка.

Тихон к тому времени уже был бригадиром в столярной мастерской, Марфа работала в поле, а Варя помогала матери и бегала в школу, приносила пятёрки на радость родителям.

Шли годы, становилось сытнее, но тревожнее — раскулачивание, репрессии, доносы. Но всё это не задело семью Тихона и Марфы. Они трудились честно, растили единственную дочь, ведь других детишек у них не появилось.

Варя расцвела к восемнадцати годам. И тут, как назло, к ней стал наведываться Аркадий. Тихон сперва не замечал его пристального внимания — мало ли парней вокруг его дочери вьётся? Уж очень она красива у них, вся в мать. К тому же Аркадий всего на два года старше, часто ведь они на одни и те же посиделки ходят.

А потом как-то увидел, что Аркадий провожает её до дома и держит за руку. Они стояли у куста сирени и о чём-то нежно шептались.

Тихон смотрел в окошко и подозвал жену:

— Марфа, взгляни. Это что же такое? Ты видела?

— Ну, видела. И не раз.

— И что делать?

— А ничего не делать, Тихон. Ты меня вспомни. Много ли я родителей слушала? Вот и Варя не послушает.

— Вот то-то же… А ведь она на тебя похожа, — вздохнул Тихон.

— Это хорошо или плохо? — усмехнулась Марфа.

— Прежде думал, что хорошо. А теперь уж не знаю… Только вот если увижу, что он дочку мою обижает, — собственными руками придушу!

Марфа хмыкнула и повела плечами. Когда-то такое она и от своего отца слышала.

Но Аркадий Варю не обижал. Он влюбился в неё без памяти, да и она только о нём и думала. И уже о свадьбе они стали мечтать, невзирая на то, что не очень Аглая и Тихон её желали. Да вот не сбылось — грянула Великая Отечественная война.

Глава седьмая. Война

Тихон ушёл вместе с прочими мужчинами, так как был ещё в силе и годен к службе. В 1941 году ему исполнилось сорок девять лет, и он чувствовал в себе мощь. Он сам отправился добровольцем, сознавая, что обязан отдать долг Отчизне.

Перед уходом он обнял Марфу, затем Варю. Постоял, глядя на дом, на резные оконца, на крыльцо, которое сам срубил. Потом вынул из кармана деревянного жаворонка — того самого, что когда-то вырезал для Марфы, — и вложил ей в ладонь.

— Держи. Вернусь — заберу.

— Тихон…

— Не плачь. Я вернусь. Я всегда возвращаюсь.

Он ушёл. А в селе остались женщины, дети и безмолвие, в котором было чересчур много страха.

Все полагали, что война к осени завершится, ну край — к зиме. Но немец шёл напролом, а похоронки приходили одна за другой.

В конце ноября 1941 года у калитки Марфы остановился почтальон Фёдор. Он опустил голову и молча сунул бумагу между дощечками.

Когда Марфа вернулась с овощехранилища и обнаружила листок, она рухнула без чувств.

Не помнила она, как внесли её в дом. Видела лишь зарёванное лицо дочери, склонившееся над ней.

— Мама, мамочка…

Слёзы беззвучно катились по щекам Марфы. Двадцать шесть… Ровно столько лет она была счастлива с Тихоном, с любовью всей её жизни. Неужто его больше нет? Так не хотелось ей верить…

— Мама, родная моя, — голос дочери вытягивал её из бездны, куда она словно в пустоту проваливалась.

Аглая узнала об этом в тот же день. По селу весть разлетелась быстро, и она, накинув полушубок, повязав платок, вышла из дома. Она трёх своих сыновей проводила на фронт, и ни минуты не проходило, чтобы она о них не думала. Но сейчас все её мысли были заняты Тихоном. Тем, кого она отвергла в далёком 1915 году. Тем, кто спас её и детей от голода, не бросив в трудный час и не помня обид, которые ему причинял Гурий.

Она остановилась у дома Тихона, собираясь с духом. Они с Марфой не разговаривали толком много лет. Здоровались, да и только. Аглая в колхоз вступила в тридцать шестом с сыновьями, но и там они почти не общались.

А теперь… Ей так хочется утешить её, сказать какие-нибудь слова, от которых легче, конечно, не станет, но Марфа ощутит её поддержку.

Она толкнула калитку, прошла к крыльцу, а потом, не постучав, вошла в дом.

Аглая увидела Марфу, которая рыдала, уронив голову на стол, и Варю, что сидела в углу и, всхлипывая, разглядывала отцовскую фотокарточку в рамке.

— Марфа, — окликнула она.

Женщина подняла голову и взглянула на Аглаю с удивлением.

— Аглая… А ты чего здесь?

Аглая ничего не ответила. Она просто прошла, села рядом с Марфой и обняла её. Крепко, как обнимают сестёр или лучших подруг.

Хозяйка дома сперва оцепенела, но потом опустила голову ей на плечо и зарыдала. Аглая молча гладила её по спине и волосам, словно та была не сорокачетырёхлетней женщиной, а маленькой девочкой.

Марфа плакала долго, и Аглая не отпускала её. Она сидела рядом и поглаживала ту по спине медленно и ровно, будто убаюкивала. Варя тихонько подошла и села рядом, прижавшись головой к материнскому колену.

— Двадцать шесть лет, Аглая. Двадцать шесть лет я с ним прожила… Я тогда думала, что счастья мне не видать, — всхлипывала Марфа. — Что он меня никогда не полюбит, ведь по тебе он тосковал. А он… Он ведь сдержал слово, Аглая. Тихон ни разу меня не обидел, не был груб со мной. Ни разу не сказал, что я не та, которую он хотел бы видеть рядом. Мы были счастливы, я верила, что он меня любит. И я его любила так, что дышать без него не могла. А теперь… Теперь мне и дышать нечем.

Аглая молчала. Она не знала, что сказать. Все слова, которые она припасла по дороге, сейчас казались пустыми и ненужными. Что можно сказать женщине, потерявшей мужа? Что можно сказать, если ты сама лишилась супруга девять лет назад и знаешь, что никакие слова не помогают?

— Марфа, — покрепче обняла её Аглая. — Я не стану говорить тебе, что со временем полегчает. Не полегчает. Я знаю, какая любовь у вас была. Я ведь Гурия тоже любила. Пусть такого непутёвого, беспутного, но любила. Троих детишек ему родила. И мне было больно, когда его не стало. И если бы Тихон нам тогда не помог… Умерли бы мы. А теперь… Марфа, мне тоже страшно, что Фёдор придёт и к моей калитке. Трое моих сыновей там.

Марфа тотчас выпрямилась и посмотрела на Аглаю. И вдруг подумала: а ведь ей сейчас так же больно. И очень страшно! Потерять мужа — это невообразимая боль. Но куда сильнее получить похоронку на своё дитя.

В ту ночь Аглая не ушла домой. Она осталась, и две женщины почти до рассвета беседовали, вспоминая молодость, то плача, то смеясь сквозь слёзы.

Глава восьмая. Две женщины

А в январе 1942 года уже Марфа и Варя утешали Аглаю после того, как ей пришла похоронка на сына Степана.

Сперва казалось, будто она надломилась. Аглая перестала выходить из дома, только на работу выбиралась, перестала разговаривать. Она всё больше сидела у окна и глядела на дорогу, словно ожидая, что Фёдор принесёт письмо и что бумага окажется ошибкой.

Марфа стала приходить к ней ежедневно. Носила еду, садилась рядом, говорила о всякой всячине без разбора — о хозяйстве, о соседских ребятишках, о том, что Варя приданое готовит и Аркадий непременно вернётся, и молодые поженятся.

Аглая от этих слов оттаивала и порой говорила, что в её сердце живёт надежда: в жизни ещё могут случиться радости. Но… как же всё равно жить дальше после того, как потеряла сына, а двое других каждую минуту рискуют жизнью?

В 1943 году пришла весточка, которую Аглая тут же понесла Марфе и Варе: Аркадий комиссован и возвращается домой.

Они даже не ведали, что он ранен — парень не писал об этом, не желая огорчать мать и невесту. И вот теперь, когда стало ясно, что он едет обратно, он отправил вперёд себя письмо.

Аркадий получил ранение в руку и лёгкое. Его прооперировали, дышать он уже мог без боли, ходить тоже, но левая рука плохо удерживала предметы и быстро уставала.

Когда он вернулся, то не сразу к Варе направился. Девушка узнала о том, что Аркадий дома, от соседей и тут же бросилась к нему.

Войдя во двор, она увидела своего жениха в гимнастёрке и невольно подумала: он изменился не только внешне. Он и курить стал… Вот сейчас он смотрел на неё, дымил и… В глазах его было столько боли и тоски, что сердце её сжалось.

— Аркадий, любимый мой, — она подбежала к нему и крепко обняла.

— Варечка… Ты прости меня. Не целым я пришёл. Почти что калекой… Я к тебе не решался идти… Вдруг не нужен буду тебе такой.

— Молчи, глупый. Молчи! Что ж ты такое говоришь? — Она шептала и целовала его ладонь, водила своей рукой по его трёхдневной щетине и плакала. — Главное, что живой, Аркадий, любимый мой…

А он обнял её и заплакал. И вся горечь, все слёзы за эти два года излились в этой встрече.

Конечно, свадьбы никакой не было — времена не те… Но молодые уже на следующий день после возвращения Аркадия расписались в сельсовете.

— Живите со мной, — попросила Марфа молодых. — Дом у меня добротный, Тихон на совесть строил.

— Это что же я — в приймаки пойду? — хмурился парень.

А Марфа тяжело вздохнула. С Аглаей они уже это обговаривали. У неё ведь кроме Вари никого нет. Вот уйдёт дочь в дом мужа, и что? Для кого всё это? Для кого Тихон избу возводил? А у Аглаи ещё один сын имеется, Родион. Вот он и приведёт свою супругу в отцовский дом, коли живым вернётся.

— Если ты о матушке своей печёшься, так мы два года уж друг от дружки не отходим. И сговорились мы с ней.

Марфа и Аглая поведали Аркадию о том, что порешили.

Парень хотел было заикнуться о мужской гордости, но понял, что в словах тёщи есть резон.

Аркадий, едва немного окреп, взялся за хозяйство, которое женщинам было не под силу. С трудом, разрабатывая руку, он порой не обращал внимания на боль, помня слова врача: если руку холить и лелеять, она забудет, как трудиться.

Глава девятая. Невестка

Закончилась война, и вернулся Родион. Да не один, а с девушкой Лидией.

Красивая, дерзкая, кудряшки её развевались на ветру, когда она ступила на их двор. Оказалась она медсестрой, что в полевом госпитале служила и солдатикам жизни спасала. Там Родион с ней и познакомился. Там же их командир и поженил в День Победы.

Лидия вошла в дом как хозяйка, и с этого дня жизнь Аглаи превратилась в муку. Лидия оказалась женщиной дерзкой, закалённой войной. Она могла нагрубить, нахамить, а потом ещё и выставить всё так, будто бы свекровь во всём виновата.

Пересолив суп, она могла пожаловаться мужу, что это мама Аглая нарочно соли подсыпала, чтобы он стряпню жены не ел. То чугунок уронит и скажет, что свекровь его передвинула умышленно, а теперь семья без обеда осталась. Много таких, казалось бы, мелочей было. Но все они были представлены как несчастье.

Аглая терпела. Ради сына терпела, да и что ей оставалось делать? Невестку такую на место поставить не могла, а сыну жаловаться бесполезно — ночная кукушка дневную перекукует.

Она стала чаще наведываться к семье младшего сына. У Аркадия и Вари осенью 1945 года родился сынок, которого нарекли в честь дедушки Тихоном. И для Аглаи лишний раз понянчиться с внуком было отрадой.

Однажды, когда она весной 1946 года пришла к Аркадию и Варе, глядя на невестку, Аглая разрыдалась, держа на руках маленького Тихона.

— Аглая, ты чего плачешь-то? Случилось что?

— Ничего не случилось, — одной рукой придерживая внука, а другой утирая слёзы, всхлипывала Аглая. — Просто смотрю на наших молодых и думаю: как же так выходит? Почему мой младшенький сын сыскал себе такую славную жену, как Варя, ласковую и нежную, что мамой меня зовёт, а старшенький в дом змею притащил? Она ж меня со свету сживает!

Это был первый раз, когда Аглая пожаловалась на свою невестку Лидию. До этого она молча терпела. А тут… Она говорила, говорила, а Марфа слушала её и хмурилась.

А потом вдруг молвила:

— Аглая, ты посидишь с Тихоном? Мне по делу отлучиться нужно, и Варе тоже. Аркадий только вечером домой приходит.

— Посижу, Марфа. У вас тут так тихо, так хорошо…

Варя не понимала, куда мать её тянет. А та молча вытащила её со двора и прошептала:

— Аглая думает, что я ничего не вижу и не слышу. Да только с появлением Лидии она такой забитой стала. И коли Родион за неё вступиться не может, так пусть такой сынок катится ко всем чертям. А мы Аглаю к себе в дом заберём.

— Мама, ты серьёзно? — ахнула Варя. Вот уж чего она не ожидала, что мать Аглаю в свой дом пожелает забрать.

— А что делать? Да и слыхала я, дочка, что ты уж вторым так скоро затяжелела. А одной мне с внуками тяжеловато будет. Одна бабка хорошо, а две лучше.

— Мама! Ты подслушивала? — ахнула дочь.

— И что? Ну подслушала, подумаешь, беда! А вот что ты вчера мне ничего не сказала, мы с тобой после потолкуем.

Войдя в дом Аглаи, Марфа не стала церемониться и Родиону всё высказала. И, не обращая внимания на его возражения, они с Варей собрали вещи Аглаи. Впрочем, никто всерьёз и не препятствовал. Лидия даже помогала им.

Глава десятая. Человек с жаворонком

Шёл май 1946 года. Сады в Крутых Логах стояли белые от яблоневого цвета. Пахло землёй, молодой травой и дымом из труб.

В доме Марфы было шумно. Варя качала маленького Тихона, Аглая чистила картошку, а Марфа месила тесто. За окном играли соседские дети, где-то лаяла собака, и жизнь, казалось, понемногу возвращалась в своё русло.

И тут в калитку кто-то постучал.

Марфа вытерла руки о передник и пошла открывать. На улице стоял высокий худой мужчина в старой шинели, с котомкой за плечами. Лицо у него было усталое, обветренное, глаза глядели настороженно.

— Здравствуйте, — произнёс он тихо. — Подскажите, здесь проживает Марфа Верещагина?

Марфа замерла. Голос… Этот голос она узнала бы из тысячи.

— Тихон? — прошептала она.

Мужчина молчал. Потом медленно достал из кармана маленького деревянного жаворонка. Того самого. С распахнутыми крыльями и едва заметной улыбкой.

— Я многого не помню, — сказал он. — После госпиталя память словно отрезало. Помню только дом, резные оконца и вот эту птицу. Мне говорили, что я Верещагин. А ещё говорили, что меня, скорее всего, уже нет в живых. Но я… Я чувствовал, что должен вернуться.

Марфа пошатнулась. Из дома выбежала Варя, за ней Аглая.

— Папа? — голос Вари сорвался. — Папочка…

Тихон посмотрел на неё, и в его глазах что-то дрогнуло. Он шагнул вперёд, потом ещё раз. И вдруг опустился на колени прямо в пыль.

— Варюша… — прошептал он. — Я помню. Я всё помню. Ты держала гвозди, когда я мастерил…

Марфа кинулась к нему, обняла, прижала к себе. Аглая стояла у крыльца и плакала, закрыв лицо руками.

Тихон вернулся. Не таким, как прежде. С сединой, со шрамом на виске, с провалами в памяти, которые потом затягивались медленно, как старые раны. Но он вернулся.

Он рассказывал потом, что был тяжело ранен под Светлоярском, угодил в госпиталь, где долго не мог припомнить ни имени, ни села. Потом работал в артели в другом городе, стучал топором, вырезал из дерева птиц и всё время чувствовал, что где-то его ждут. А когда однажды вырезал жаворонка и заметил, как на него глядит старый лекарь, тот сказал:

— У нас в Крутых Логах так один плотник делал. Верещагин. Славный был мастер.

И память начала возвращаться. По кусочкам. По запахам. По стуку топора.

Эпилог

У Вари и Аркадия дети пошли один за другим. После Тихона у них появилась дочь Настя в декабре 1946 года. В 1948 году Илья, в 1951 году Тася, а в 1954 году Люба.

В отличие от матери Варя оказалась плодовитой — пятерых детей мужу подарила.

И Аглая с Марфой вовсю нянчили общих внуков. А вот внуков от Родиона и Лидии Аглая видела реже, чем ей хотелось бы. Всего двоих Лидия родила — Толика и Владимира. Родион принялся гулять, а Лидия будто бы злость свою на свекрови вымещала и под всевозможными предлогами отваживала Аглаю от её же дома.

Аглая же, живя в доме Марфы, наблюдала непростые отношения Родиона и Лидии. Сердце у неё болело за сына, но в их жизнь она не вмешивалась.

— Сами такую жизнь затеяли, пусть сами и расхлёбывают, — говорила она Марфе, качая на коленях внучку Любу.

Дом, который возводил Тихон, превратился в настоящее родовое гнездо. Здесь спали под одной кровлей две женщины, здесь росли пятеро ребятишек и жила дружная семья.

Тихон снова трудился в мастерской. Руки его помнили дерево, а сердце понемногу оттаивало. Иногда вечерами он выходил на крыльцо, садился рядом с Марфой и смотрел на закат.

— Знаешь, — сказал он однажды, — я ведь тогда, в пятнадцатом, думал, что жизнь закончилась. А она только начиналась.

Марфа положила голову ему на плечо.

— И что бы ты сказал тому парню, доведись встретить?

Тихон усмехнулся, достал из кармана маленького деревянного жаворонка и поставил его на перила.

— Сказал бы: не спеши хоронить себя. Твой дом ещё не построен. Твоя жена ещё не встречена. Твоя дочь ещё не родилась. И даже внуки ещё не носятся по двору.

Он помолчал и добавил:

— И ещё сказал бы: крепись, парень. Крепись.

Война принесла горе, но взамен, на пепелище старых обид, оставила эту горькую, выстраданную близость. И деревянный жаворонок, который пережил всё — любовь, разлуку, голод, войну и возвращение, — теперь висел над окном в доме Тихона и Марфы. И казалось, что он вот-вот запоёт.

Laisser un commentaire

Votre adresse e-mail ne sera pas publiée. Les champs obligatoires sont indiqués avec *

Back to top