Cinema company

Лучшие фильмы, сериалы и реальные истории в одном месте

Свекровь всю жизнь наставляла сноху, как толково оттирать полы и радовать мужа, а сын в это время веселился с другой в городских кафе

Свекровь всю жизнь наставляла сноху, как толково оттирать полы и радовать мужа, а сын в это время веселился с другой в городских кафе

 

Уютный угол
В общем, друзья, вот вам повествование об посёлке Кленовый Яр. Там осень всегда наступала не с календаря, а с ярмарки. На площади расставляли тыквы, мёд, соленья, связанные шали, пироги — и весь посёлок на один день превращался одной большой семьёй. Шумной. Любопытной. И слегка завистливой, куда же без этого.

Аглая Степановна Веретенникова принесла на ярмарку свои георгины. Она всегда приносила георгины. И всегда получала первый приз. Не потому, что цветы были какие-то чудесные, а потому, что Аглая Степановна умела поставить их так, что даже безучастный человек задерживался и говорил:
— Ну, Аглая, ну, умелица!
Впрочем, рядом с её столом стояла Людмила Аркадьевна Пряхина — соседка через забор. У Людмилы Аркадьевны были не георгины, а медовые коржики и внучка Лиза в клетчатом пальтишке. Лиза то и дело протирала нос рукавом. Ну, дети.

— Аглая, — сказала Людмила Аркадьевна, — ты бы хоть раз позволила другому приз взять. А то твои цветы уже как памятник.
— Так ведь не я их оцениваю, — отозвалась Аглая Степановна, поправляя ленту на букете. — И потом, у меня порядок. А порядок, Люда, сам себя не покажет.
— Это ты про двор? — ухмыльнулась Людмила Аркадьевна. — Так у тебя теперь Олеся всё подметает. Сноха твоя. Мы видим.
Аглая Степановна вспыхнула:

— Олеся не «подметает». Олеся — хозяйка. У неё и борщ, и пироги, и шарфы такие, что в городе на ярмарке за деньги покупают. А ты бы лучше за своими курами следила, а то они у тебя в прошлый вторник к нам на крыльцо вышли.
Людмила Аркадьевна рассмеялась:
— Куры — они умные. Туда идут, где тепло. Значит, у тебя тепло.
— Вот и не ехидничай, — сказала Аглая Степановна.
С этого и началось. Не с крупной ссоры. Не с проклятий. А с двух фраз, произнесённых на ярмарке. Только в небольшом посёлке две фразы могут стать мостом. А могут — стеной.

Аглая Степановна всю жизнь ценила своим домом. Двор у неё был подметён до скрипа. Забор выкрашен в два слоя. На окнах всегда стояли белые шторы. Она любила говорить: по двору видно, что за человек. Если у тебя трава под забором выше тебя, значит, и внутри у тебя так же. Ну, вот такая философия. Простая. И жёсткая.
Сноха её, Олеся, пришла в этот дом три года назад. Тихая. Светловолосая. С руками, которые всё время что-то делали: то тесто месили, то нитку на спицы наматывали, то зашивали рубашку Грише. Гриша — сын Аглаи Степановны — был мужчиной видным. Работящим на словах. И ленивым на деле. Он умел красиво говорить о будущем. Но будущее почему-то всегда начиналось завтра.

Олеся сначала пугалась свекрови. Потом привыкла. Потом поняла: чтобы в этом доме жить, надо всё делать быстро и не сетовать. И она делала. Пекла. Стирала. Доилa корову. Вязала. Убирала. А Гриша ездил на завод, возвращался усталый, ужинал и говорил:
— Ну, я пошёл. Отдохну.
Отдыхал он почему-то в гараже с друзьями. Потом в городе с друзьями. Потом просто «на дежурстве». Аглая Степановна сначала не замечала. Потом заметила. Но решила: все мужики такие. Главное — дом полон, стол накрыт, сноха не перечит.

А Олеся не перечила. Она только всё чаще глядела в окно. За забором Людмила Аркадьевна с сыном Егором и его женой Верой копали картошку. Вера работала в школе. Егор — агрономом в хозяйстве. Жили небогато. Но дружно. Когда что-то ломалось — чинили вместе. Когда уставала Вера, Егор ставил чайник. Когда уставал Егор, Вера говорила:
— Иди, я сама.
Аглая Степановна подглядывала за ними через забор и вздыхала:

— Ну, что за жизнь у людей? Ни порядка, ни достатка. Куры гуляют. Дети в чём попало бегают. А всё туда же — учатся!
Людмила Аркадьевна однажды не стерпела:
— Аглая, ты чего всё косишься? У тебя свой двор, у меня свой. Ты в мою калитку не заходишь, и я в твою не стучусь.
— Так я и не косусь, — сказала Аглая Степановна. — Я просто вижу: у тебя Вера в город на учёбу ездит, а детей на тебе оставляет. А у меня Олеся дома. При муже. При хозяйстве. Вот и вся разница.

— Вся разница, — тихо сказала Людмила Аркадьевна, — в том, что моя сноха не страшится свою жизнь строить. А твоя, может, тоже желала бы. Да ты ей не даёшь.
— Да что ты знаешь! — вспыхнула Аглая Степановна. — Олеся у меня — золото! Лучше снохи не найти!
— Ну и хорошо, — отозвалась Людмила Аркадьевна. — Только что-то золото у тебя в доме молчит.
С тех пор они не здоровались. Соседи ходили мимо друг друга, как две тучи. Аглая Степановна ещё сильнее взялась за хозяйство: высадила у забора розы, покрасила калитку, заставила Олесю перемыть окна в доме и в сарае. Олеся всё делала молча.
Однажды вечером Олеся сидела на кухне и вязала. Аглая Степановна вошла и сказала:
— Ты чего это всё вяжешь? Лучше бы завтра с утра тесто поставила. Гриша пирожков просил.
— Поставлю, — сказала Олеся.
— И ещё, — Аглая Степановна села на табурет. — Ты бы с Гришей поласковее была. Мужик в доме — это цветок. За ним уход нужен.
Олеся подняла глаза:
— Мам, а если цветок сам ушёл расти в другой сад?
Аглая Степановна не поняла. Или сделала вид, что не поняла.
— Ты чего сказала-то?
— Ничего, — отозвалась Олеся. — Устала я.
Вскоре Аглая Степановна обнаружила в кармане Гришиной куртки чек из городского кафе. На чеке было два кофе и два пирожных. Гриша дома пирожные не ел. Он говорил, что от сладкого у него изжога. Аглая Степановна спрятала чек в шкатулку. Потом обнаружила второй. Потом третий. Она не знала, что делать. С одной стороны — сын. С другой — Олеся, которая к тому времени стала ей почти родной. Но Аглая Степановна привыкла оберегать свой дом. А свой дом для неё начинался с сына.
Она решила поговорить с Гришей.
— Гриша, — сказала она, когда он пришёл поздно и пах духами, — ты где был?
— На дежурстве, мам.
— На дежурстве духами пахнет?
— Мам, ну чего ты? — он поморщился. — У нас на заводе всякое бывает.
— Гриша, — Аглая Степановна снизила голос, — у тебя Олеся. Тимофей. Дом. Ты чего?
Гриша долго молчал. Потом промолвил:
— Мам, я не маленький. И потом, Олеся сама виновата. Скучная она. Молчит всё время. Дом, работа, спицы. Я с ней как в музее.
— В музее порядок, — сказала Аглая Степановна.
— Вот и живи с порядком, — отозвался он и ушёл.
Аглая Степановна осталась стоять в коридоре. Впервые за много лет ей стало жутко. Не за двор. Не за забор. За то, что она, кажется, всю жизнь строила дом, а внутри него забыла поставить тепло.
Спустя неделю Олеся сама всё сказала.
— Мам, — начала она утром, когда Тимофей ещё спал, — я уезжаю.
Аглая Степановна держала в руках чашку. Любимую. С синими васильками.
— Как уезжаешь?
— Так. К отцу. С Тимофеем. Я подала на развод.
— Ты что, с ума сошла? — Аглая Степановна поставила чашку так резко, что чай выплеснулся. — Из-за чего? Из-за бабы? Да у мужиков это бывает! Я своего тоже… — она осеклась, но потом договорила: — Я своего тоже в своё время наставляла. И ничего. Живой.
— Мам, — Олеся глядела спокойно, — я не хочу учить. Я хочу жить. А Гриша уже полгода живёт с другой. И не скрывает.
Аглая Степановна села.
— Как полгода?
— Так. Вы, наверное, последняя, кто узнал. В посёлке уже все знают. Только вы всё по двору смотрите.
Аглая Степановна желала закричать. Желала сказать, что Олеся неблагодарная, что она всё для неё, что дом, что хозяйство. Но вместо этого она вдруг увидела кухню. Грязные чашки. Немытый пол. Пирог, который Олеся пекла ночью, потому что днём не успевала. И поняла: это не Олеся была скучной. Это она, Аглая Степановна, сделала её молчаливой.
— Тимофея не отдам, — сказала она тихо.
— Мам, — Олеся вздохнула, — я не воюю с вами. Тимофей будет приезжать. Если вы захотите.
— А если не захочу?
— Тогда он вырастет и сам решит, — отозвалась Олеся. — А я больше не могу.
Вечером приехал отец Олеси. Большой. Спокойный. В чистом плаще. Он не стал ругаться. Просто помог вынести вещи. Аглая Степановна стояла на крыльце и глядела, как машина уезжает. Потом вошла в дом и села посреди кухни на табурет. В доме было тихо. Так тихо, что слышно было, как тикают часы и как в соседнем дворе Людмила Аркадьевна зовёт внучку ужинать.
Утром Аглая Степановна проспала дойку. Корова мычала так, что казалось, весь посёлок слышит. Аглая Степановна подоила её небрежно, вылила молоко в ведро и пошла в дом. На работу она не пошла. Села у окна и просидела до вечера.
Спустя два дня в магазине её встретила Зоя, продавщица.
— Аглая Степановна, а правда, что Олеся уехала?
— Погостить, — сказала Аглая Степановна.
— Ага, — протянула Зоя. — Ну, погостить.
В посёлке все всё знали. И Аглае Степановне стало так стыдно, что она перестала выходить из дома. Она даже перестала хвастаться. А хвастаться она любила больше, чем георгины.
Однажды вечером в дверь постучали. Аглая Степановна открыла. На пороге стояла Людмила Аркадьевна с банкой малинового варенья.
— Ты чего? — осведомилась Аглая Степановна.
— Чай пить, — сказала Людмила Аркадьевна. — Пустишь?
Они сели на кухне. Аглая Степановна долго молчала. Потом сказала:
— Люда, я дура.
— Есть слегка, — согласилась Людмила Аркадьевна. — Но не только ты.
— Я Олесю довела. Я её всё время наставляла, как жить. А она молчала. А я полагала — согласна. А она, оказывается, терпела.
— Терпела, — кивнула Людмила Аркадьевна. — И Гриша твой терпел? Или он просто гулял?
— Гулял, — сказала Аглая Степановна. — А я его оберегала. Полагала, так надо. Дом сохраняю.
— Дом — это не забор, Аглая. Дом — это когда вечером всем вместе тепло. А у тебя забор был красивый. А в доме холодно.
Аглая Степановна расплакалась. Впервые за много лет — не от обиды, а от стыда.
— Люда, а ведь я и на тебя злилась. Полагала, ты мне завидуешь. А это я тебе завидовала. У тебя Вера учительницей стала. Егор с ней рядом. А у меня… Олеся уехала. Гриша где-то. И я одна.
— Ну, не одна, — сказала Людмила Аркадьевна. — Вот варенье. Вот чай. Вот я. А завтра Вера с Егором картошку копать будут. Приходи.
— Я не могу.
— Можешь. Ты же Аглая Степановна.
На следующий день Аглая Степановна вышла во двор. Посмотрела на свой забор. На розы. На соседский двор. И впервые ей не захотелось сопоставлять. Она взяла ведро и пошла к Людмиле Аркадьевне.
Вера, жена Егора, улыбнулась ей как ни в чём не бывало:
— Здравствуйте, Аглая Степановна! А мы вас ждали.
— Ждали?
— Ну а как же. Мама сказала, вы придёте.
Аглая Степановна копала картошку и полагала об Олесе. Потом осведомилась у Веры:
— Вера, а ты бы простила? Если бы тебя свекровь всё время наставляла?
Вера выпрямилась и вытерла лоб:
— Я бы, наверное, сначала обиделась. А потом бы подумала: свекровь тоже человек. Она не со зла. Она просто страшится, что её дом рассыплется.
— Страшится, — повторила Аглая Степановна. — Это точно.
Спустя неделю Аглая Степановна собралась. Взяла большую корзину: пирог с капустой, банку мёда, шерстяной платок, который Олеся ей связала в прошлом году. И поехала в город.
Олеся жила у отца. Небольшой дом. Палисадник. На крыльце велосипед Тимофея. Аглая Степановна долго стояла у калитки. Потом всё-таки постучала.
Олеся открыла. Увидела свекровь и замерла.
— Мам?
— Олеся, — сказала Аглая Степановна, — я не мириться приехала. Я прощения просить.
Олеся молчала.
— Я тебя всё время наставляла, — продолжала Аглая Степановна. — Полагала, что знаю лучше. А я не знала. Я не знала, что ты устаёшь. Что ты одна. Что Гриша… Что он не цветок, а сорняк. Прости меня, Олеся. Я тебя не сберегла. Я всё пугалась, что люди скажут. А люди — что? Люди забудут. А ты — вот. Тебя больше нет в моём доме. И дом мой пустой.
Олеся долго глядела на неё. Потом сказала:
— Мам, заходите. Чай уже горячий.
Они сидели на кухне. Тимофей выбежал, обнял бабушку, потом убежал играть. Аглая Степановна поведала про ярмарку, про Людмилу Аркадьевну, про картошку. Олеся слушала и улыбалась.
— Мам, — сказала она, — я не держу на вас зла. Правда. Я только устала быть удобной.
— Не будешь, — сказала Аглая Степановна. — Я тебе обещаю.
— И ещё, — Олеся поставила чашку, — я тут начала пироги печь. На заказ. Пока немногие покупают, но уже есть постоянные. Хочу свою маленькую пекарню открыть. Называться будет «Уютный угол».
Аглая Степановна посмотрела на неё и вдруг улыбнулась:
— А знаешь, я тебе рецепт своих пирогов отдам. Только не говори никому. Он у меня от бабушки.
— Не скажу, — рассмеялась Олеся.
Спустя месяц Гриша вернулся. Стоял на крыльце и говорил, что ошибся, что та, другая, его не поняла, что он хочет вернуться к семье. Аглая Степановна вышла на крыльцо и сказала:
— Гриша, иди. Ты здесь больше не живёшь.
— Мам, ты чего?
— А того, — сказала Аглая Степановна. — Я тебя всю жизнь оберегала. А ты бросил жену и сына. Иди. Пусть тебе будет тепло там, где ты выбрал.
Гриша ушёл. Аглая Степановна постояла. Потом позвонила Олесе:
— Олеся, ты как?
— Хорошо, мам. Приезжайте в воскресенье. У меня первые пироги в новой печи.
В воскресенье Аглая Степановна приехала. В маленькой пекарне пахло корицей и тёплым тестом. Тимофей сидел за столом и рисовал вывеску. На ней было написано: «Уютный угол».
Аглая Степановна вытерла глаза и сказала:
— Ну, сношенька, ну, умелица.
Олеся рассмеялась:
— Мам, я же не сноха вам больше.
— Сноха не сноха, — отозвалась Аглая Степановна, — а роднее тебя у меня никого нет.
С тех пор в посёлке Кленовый Яр каждую осень на ярмарке рядом стоят два стола. На одном — георгины Аглаи Степановны. На другом — пироги Олеси. Людмила Аркадьевна с внучкой Лизой помогает продавать. Вера с Егором приносят чай. А Аглая Степановна больше не говорит, что по двору видно, что за человек. Она говорит: по человеку видно, что за человек. А двор — это так. Если в доме тепло, двор сам зазеленеет.
И когда кто-то спрашивает про её сноху, Аглая Степановна улыбается и отвечает:
— У меня не сноха. У меня — сношенька. И лучше её и не найти.

Laisser un commentaire

Votre adresse e-mail ne sera pas publiée. Les champs obligatoires sont indiqués avec *

Back to top