Cinema company

Лучшие фильмы, сериалы и реальные истории в одном месте

Пока сваты считали мой сундук, я считала дни до возвращения паромщика

Пока сваты считали мой сундук, я считала дни до возвращения паромщика

Ярмарка в Заречье

В Заречье сваты приехали на санях, хотя снег уже сходил и полозья скрипели по голой земле. Таисья услышала этот скрип из сеней и сразу поняла: за ней.

Отец, Кузьма Андреевич, с утра ходил по избе в праздничной рубахе, натянутый, как струна. Мать, Пелагея, трижды переставила самовар и дважды одёрнула на дочери косу. Даже кошка, казалось, затаилась на печи.

– Не мни подол, – шепнула мать. – Глаза не опускай, но и не дерзи. Игнат Платонович человек видный.

Видный человек вошёл, пригнувшись под низкой притолокой. Лесопилка за рекой была его, амбары у пристани тоже его, и держался он так, словно половина Заречья ему слегка должна. Он поклонился образам, потом хозяевам и только потом посмотрел на невесту. Взгляд у него был не злой, а оценивающий, как у человека, который прикидывает цену бревна.

– Хозяйка, говорят, на все руки, – сказал он. – Кружево плетёт, будто паутину ткёт.

– Плетёт, – поспешно подтвердил отец. – И шьёт, и прядёт.

Таисья молчала. Руки её лежали на коленях, а пальцы сами перебирали невидимые коклюшки. Кружево она плела с одиннадцати лет, научила её бабка Ульяна, слепая на один глаз, но зоркая на всё остальное. Бабка и сейчас сидела в красном углу и смотрела на сваху с таким видом, будто пробовала на зуб подозрительную монету.

Торг начался. Говорили о перинах, о корове, о том, что Бурмистров берёт девушку «без лишнего шума», зато и приданого с неё не потребует, ни рубля. Мать охнула от радости. Отец почему-то стал серым, как зола.

Таисья этого не заметила. Она смотрела в окно, на дорогу к пристани, где ещё осенью стоял паром и где каждое утро на мокром настиле перекладывал канаты Савелий.

Тот, кто чинил паром

Савелий был сыном вдовы-перевозчицы, жил в покосившейся избушке у самой воды и никогда не имел ни копейки лишней. Зато руки у него были золотые. Он мог починить лодку, замок, чужую телегу и даже чужое настроение, если очень постараться.

Познакомились они в семь лет, когда Таисья свалилась с мостков и он вытащил её за косу.

– Не дёргай! – орала она, отплёвываясь.

– А ты не тони, – резонно отвечал он.

С тех пор и повелось. Он учил её грести, она его читать по складам, потому что у дьячка научилась раньше. Летом они ловили пескарей, зимой катались с яра на перевёрнутых корзинах. Никто не заметил, в какой момент мальчишеские дразнилки стали чем-то другим. Заметила только бабка Ульяна.

– Опасная это дружба, девка, – сказала она как-то, перебирая коклюшки. – Вода всегда выносит на берег то, что хочет спрятать.

Весной того года Савелий ушёл. Не сбежал, а ушёл честно, на глазах у всей деревни, с узелком за плечами. В Нижнем Новгороде набирали подмастерьев на верфь, а у него была мечта: построить настоящий пароход.

– Два года, – сказал он Таисье на прощание, стоя на мостках в предрассветном тумане. – Выучусь, заработаю, вернусь и посватаюсь по-людски. Только не торопись замуж, слышишь?

– Не буду, – пообещала она и сунула ему в карман крошечный платочек, обшитый собственным кружевом. – Чтобы дорогу домой помнил.

Он улыбнулся, поцеловал её в макушку и ушёл по размокшей дороге, ни разу не оглянувшись. Таисья потом поняла: оглядываться ему было бы слишком больно.

Письма, которые не дошли

Первое письмо Савелия она получила в июне. Принёс его почтальон Фома, косоглазый и обидчивый, и вручил почему-то не ей, а отцу. Отец повертел конверт в руках, кашлянул и сказал:

– От перевозчицыного сына. Вряд ли что важное.

– Дай, тятя.

– Потом.

Потом не наступило. Таисья спрашивала раз, другой, третий. Отец отмахивался, мать отводила глаза. А в августе на двор впервые заехал Игнат Бурмистров, будто случайно, по делу к хозяину.

Только теперь, сидя перед сватами, Таисья вдруг сложила одно с другим. Она не умела обвинять, но умела считать петли. А петли не сходились: письма не приходили слишком уж аккуратно, ровно тогда, когда в доме начинали говорить о выгодном женихе.

Ночью она вышла во двор, села на колоду у колодца и долго смотрела на звёзды. Над рекой тянуло сыростью, где-то далеко брехала собака. Из избы вышла бабка Ульяна, опираясь на клюку.

– Не спишь? – спросила она.

– Бабушка, ты ведь знаешь, куда тятя письма прячет?

Старуха молчала так долго, что Таисья решила: не ответит. Потом бабка тяжело опустилась рядом.

– Знаю, – сказала она. – В сундуке, под иконой, в тряпице. Мне Пелагея проболталась. Не со зла он, девка. Он Бурмистрову должен. Крепко должен. Прошлой зимой хлеб не уродился, он взял в долг, а срок вышел.

– И что?

– А то. Игнат Платонович его не торопит. Он ждёт. Жених ведь долгов не прощает, он их превращает в родство.

У Таисьи похолодели руки.

– Значит, меня вместо платы?

– Тебя, сердешная. Ты у нас единственное, что у отца ценнее долга.

Лучшее кружево в уезде

Три дня Таисья ходила молчаливая, будто воды в рот набрала. Мать пыталась её разговорить, отец делал вид, что занят. Бабка Ульяна только щурилась и ждала.

На четвёртый день Таисья вышла в горницу с готовым решением. В руках у неё был свёрток, а в свёртке полотно, на котором за ночь она закончила большую салфетку. Работа тонкая, узор «речная волна», такой в Заречье не плели ни разу.

– Тятя, – сказала она спокойно. – Покажи мне письма Савелия.

Отец побагровел.

– Какие письма? Ты что…

– Те, что лежат в сундуке под иконой. Я не стану сердиться. Хочу только прочесть.

Мать всплеснула руками и разрыдалась. Отец опустился на лавку, будто из него вытащили стержень. Потом встал, долго шарил в сундуке и положил на стол пять конвертов, перевязанных бечёвкой.

– Прости, дочка, – выдавил он. – Долг… Я не знал, как иначе.

– Сколько?

– Сто сорок рублей.

Сумма была огромной. Таисья не дрогнула.

– Хорошо, – сказала она. – Я заплачу.

– Чем? – горько усмехнулся отец. – Твоими салфетками?

– Ими.

Разговор с Бурмистровым

Игнат Платонович принял её в конторе при лесопилке. В комнате пахло свежим деревом и чернилами. Он сидел за столом, огромный, неподвижный, и смотрел на девушку без удивления. Видимо, привык, что к нему приходят просить.

– Слушаю.

– Игнат Платонович, – начала Таисья, – я знаю про долг отца. И знаю, что вы человек справедливый и любите порядок.

Он слегка приподнял бровь.

– Продолжайте.

– Я не пойду за вас замуж. Но долг заплачу. Сто сорок рублей за два года, с процентами, если вам так угодно. И без обид, потому что обиды в этом деле нет ни с моей, ни с вашей стороны.

Бурмистров откинулся на спинку кресла.

– Дерзкая вы, барышня, – заметил он. – И чем платить собрались?

Таисья развернула свёрток. Салфетка легла на тёмную столешницу, как кусочек зимнего инея. Узор переливался в свете окна, и на миг в конторе будто стало тише.

Он долго рассматривал работу. Потом осторожно, двумя пальцами, коснулся края.

– Моя покойная жена любила такие вещи, – сказал он неожиданно мягко. – У неё была похожая скатерть, из Вологды. Пропала при переезде.

– Я могу сплести такую же, – тихо ответила Таисья. – И не одну. В Нижнем на ярмарке за подобное платят вдвое больше, чем вы думаете. Я выяснила.

Он усмехнулся впервые за весь разговор.

– Так вы уже и рынок изучили.

– Я с детства умею считать петли, Игнат Платонович. Значит, и рубли сосчитаю.

Бурмистров встал, прошёлся по комнате и остановился у окна.

– Знаете, в чём моя ошибка? – проговорил он, не оборачиваясь. – Я решил, что жена мне нужна для порядка в доме. А порядок, выходит, можно навести и без неё. Через два года принесёте первые сорок. Остальное в рассрочку. Расписку напишем честь по чести.

– Спасибо, – выдохнула Таисья.

– Не мне, а своему мастерству. И вот что: если когда-нибудь решите открыть лавку, приходите. Лесопилке всегда нужны деловые люди.

Она вышла на крыльцо, и ноги у неё подкашивались от облегчения. Над рекой висело холодное мартовское солнце. Впервые за много недель Таисья могла дышать полной грудью.

Пять писем

Письма она читала вечером, при лампе, одно за другим. Почерк у Савелия сначала был корявый, потом выровнялся, будто он учился писать так же упорно, как грести.

«Тая, здравствуй. Живу в артели, кормят сытно. Верфь огромная, корабли стоят как дома. Я таскаю доски и смотрю, как мастера работают. Хочу научиться так же».

«Тая, мастер взял меня в выучку. Сказал, руки у меня правильные. Вечерами хожу в школу при верфи. Скоро напишу сам без ошибок, не ругай».

«Тая, не получил от тебя весточки. Думаю, занята или писем не доходит. Я всё равно пишу. Ты у меня в голове каждый день».

В четвёртом письме он прикрепил рисунок: маленький пароход с трубой и надписью «Таисья» на борту. «Построю такой, – писал он. – И назову в твою честь, чтобы ты знала: я ничего не забыл».

Пятое оказалось коротким: «Тая, мастер говорит, что через полгода закончу учёбу. Вернусь в Заречье на паром. Если не ответишь, всё равно вернусь. Должен убедиться, что ты жива и счастлива».

Таисья прочитала последнюю строчку, закрыла лицо ладонями и впервые за долгие месяцы заплакала. Не от горя, а от того, как много нужно было сказать и как мало времени прошло.

Она села и написала ответ. Не жалобу, не упрёк. Просто: «Савелий, жду. Письма твои нашла. Расскажу при встрече. Приезжай».

Паром возвращается

Он приехал в сентябре, когда река уже тянула холодом, а на берёзах золотились первые пряди. Таисья стояла на мостках с корзиной белья, когда увидела на воде необычный силуэт: небольшой, аккуратный катер с трубой и деревянным бортом, на котором белой краской было выведено: «Таисья».

Она выронила корзину.

– Ты что творишь? – закричала она, смеясь и плача одновременно. – Это же целое судно!

Савелий стоял у штурвала, загорелый, возмужавший, с широкими плечами и всё теми же светлыми глазами. На нём была куртка мастера, но улыбка осталась прежняя, мальчишеская.

– Говорил же, назову, – ответил он. – Мастер помог, а остальное сам. Двенадцать месяцев строил по ночам.

Он спрыгнул на мостки, и мир сомкнулся вокруг них. Он обнял её так крепко, что у неё хрустнули рёбра, и она ничуть не возражала.

– Мне нужно тебе многое рассказать, – прошептала она ему в плечо.

– А мне тебя выслушать. Сколько угодно времени.

Они сидели до заката на старой колоде, и Таисья говорила обо всём: о письмах, о долге, о конторе Бурмистрова. Савелий слушал, не перебивая, и лишь однажды сжал кулаки.

– Он тебя не обидел?

– Нет. Он оказался честнее, чем мы думали. Просто одинокий человек.

– А отец?

– Отец до сих пор стыдится смотреть мне в глаза. Но я его простила. Он испугался, вот и всё.

Савелий долго молчал, потом достал из кармана крошечный свёрток. Развернул: там лежал тот самый платочек с кружевом, выцветший, но целый.

– Я его три года носил, – сказал он. – Он мне дорогу домой показывал.

Что было потом

Свадьбу сыграли на Покров, скромно, по-деревенски. Бурмистров прислал мешок муки и записку: «Желаю счастья. Платёж по расписке жду в срок». Таисья рассмеялась, прочитав, и потом ровно в срок отнесла ему первые сорок рублей.

Кузьма Андреевич на свадьбе сидел за столом тихо и всё норовил подлить зятю квасу. Когда пришло время благословлять, он встал, неловко перекрестил дочь и глухо сказал:

– Прости старика.

– Давно простила, тятя, – ответила Таисья и обняла его.

Паром Савелий отремонтировал и пустил в дело. А рядом на причале встала лавка с вывеской «Кружева Таисьи». Сначала в неё заходили только соседки. Потом приехали купцы из Нижнего, потом заказчицы из губернии. Бабка Ульяна, доживая последние годы, сидела у входа, перебирала коклюшки и ворчала:

– Говорила же, вода всё выносит.

– Выносит, бабушка, – соглашалась Таисья. – Только не всегда горе. Иногда и счастье.

Каждое утро, когда над рекой поднимался туман, Савелий выводил свой катер на середину реки. Таисья стояла на мостках, махала рукой и думала о том, как странно устроена жизнь: чтобы получить своё, иногда нужно сначала потерять, а потом научиться бороться без крика, без побега, только упорством и чистыми руками.

И когда в Заречье потом рассказывали эту историю, всегда добавляли одно:

– Вот ведь девка: и долг отцовский закрыла, и любовь свою не упустила.

Laisser un commentaire

Votre adresse e-mail ne sera pas publiée. Les champs obligatoires sont indiqués avec *

Back to top